Фея Хлебных Крошек - Шарль Нодье

– И это все? – осведомилась Фея Хлебных Крошек с улыбкой. – Других соперниц у меня нет?

– Соперниц Билкис, Боже правый! Да и сама Билкис вам не соперница, ибо я ведь не ответчик за демона моих сновидений, не так ли?… И я ведь не виноват в том, что она всегда, всегда возвращается, хотя я уже полгода как запретил себе смотреть на ее портрет!

– Успокой свою совесть, Мишель! ибо, повторяю тебе, твоя любовь к Билкис – чувство, которое радует меня ничуть не меньше, чем твоя многолетняя преданность старой фее Хлебных Крошек; не бойся, я не только не ревную тебя к ней, но. напротив, чувствую себя вдвойне счастливой. Итак, ничто не мешает тебе надеяться на успех, дитя мое, если ты чувствуешь, что способен дожить до заката ближайшего дня святого Михаила, не впустив в свою душу ни страсти к другой женщине, ни сожаления о данных тобою клятвах.

– Потребуйте от меня чего-нибудь более трудного, Фея Хлебных Крошек! Клянусь вам исполнять то, чего вы от меня требуете, не полгода, но всю жизнь!

– Об этом я подумаю по истечении первого срока, – отвечала Фея Хлебных Крошек, – боюсь, однако, что предстоящее тебе испытание куда серьезнее, чем ты думаешь. Искать это средство придется по всему свету, ибо я сама не знаю, где именно поместила его премудрость Господня; ты еще очень и очень молод; лицом и обликом ты можешь соперничать с принцами; по дорожному костюму, который я тебе приготовила, никто не скажет, что ты простой плотник; и хотя ты еще не бывал в свете, лишь только ты там появишься, все обратят на тебя внимание, потому что у тебя есть два бесценных качества, которым вежливое обращение служит лишь условленной формой выражения: постоянная доброжелательность и совершенная скромность. В странах, по которым ты будешь путешествовать, полным-полно любезных и прекрасных женщин: тебе придется, если только ты не захочешь прослыть грубияном и невежей, обращаться с ними так же приветливо и даже нежно, как и они с тобой. Тебя полюбят, Мишель, а любовь нуждается во взаимности. Иногда она ее даже требует. Учти также, друг мой, что меня рядом с тобою не будет и что я не смогу по вечерам укреплять твой дух теми серьезными и нежными беседами, какими я до сих пор помогала тебе разрешать тревожившие тебя сомнения. Больше того, в течение всего этого времени ты не сможешь видеть Билкис, которая вправе посещать тебя по ночам лишь под супружеским кровом, и черпать утешение тебе будет позволено лишь в немом созерцании ее портрета.

– Мне и этого не нужно, – живо отвечал я. – И ее, и ваши черты запечатлены в моем сердце навсегда. Опасности, которыми вы рассчитывали меня напугать, тревожат меня так мало, что с моей стороны было бы, пожалуй, преступным попытаться оградить себя от них. Портрет Билкис останется у вас, – прибавил я, протягивая ей медальон, – а если вы хотите как-то скрасить наше расставание, вы дадите мне взамен ваше собственное изображение.

– Ты сохранишь их оба, – воскликнула Фея Хлебных Крошек, – я почту за величайшее счастье, если ты каждый день будешь бросать взгляд на то уродливое обличье, каким наделили меня годы! Но разве ты до сих пор не заметил, что у портрета есть другая сторона? Смотри!

В самом деле, с другой стороны имелось изображение Феи Хлебных Крошек, и я тотчас пылко его поцеловал.

– Дитя, – сказала она, – несчастное, но достойное создание, которое из-за роковой ошибки того ума, что отвечает за распределение живых существ по разрядам, на краткий срок родилось человеком, не бунтуй против своей злосчастной судьбы! Я возвращу тебя на подобающее тебе место!

Произнеся эти слова, Фея Хлебных Крошек тотчас, словно они вырвались у нее по недосмотру, возвратилась к цели и обстоятельствам моего путешествия.

– Не следует терять время, – сказала она, – ибо я чувствую, что ужасный страх навсегда потерять тебя подтачивает мое слабое здоровье. С некоторых пор дни старят меня больше, чем прежде старили годы, и я не удивлюсь, если окажется, что у меня вырвались в твоем присутствии какие-нибудь бессмысленные речи, похожие на смутные старческие мечтания.

– Ничего подобного не произошло, друг мой, но я готов вам повиноваться и полагаю, что прямо сейчас отправился бы в путь, хотя время теперь и не самое подходящее для поисков; назовите же мне поскорее то средство, от которого вы ждете исцеления. Если я его не найду, значит, найти его человеку не под силу!

– Как! Мыслимое ли дело, чтобы я забыла назвать тебе его? Это мандрагора, которая поет!

– Вы сказали «мандрагора, которая поет»? Неужели вы верите, Фея Хлебных Крошек, что мандрагоры, которые поют, существуют где-нибудь, кроме вздорных баллад, распеваемых гранвильскими школьниками и рабочими?

– Существует всего одна такая мандрагора, одна-единственная, а история ее, которую я тебе когда-нибудь расскажу, – прекраснейшее из всех восточных преданий, ибо содержится оно в тайной книге царя Соломона.[150] Эту-то единственную мандрагору и надо найти.

– Силы небесные, спасите меня и помилуйте! – воскликнул я. – В какое ужасное положение я попал! Как найти за полгода мандрагору, которая поет, если сама Фея Хлебных Крошек только что сказала, что не знает, где именно поместила ее премудрость Господня, и что ее тщетно разыскивают со времен царя Соломона!

– Не страшись этой трудности! Мандрагора, которая поет, сама объявится под рукой, созданной, чтобы сорвать ее, и, где бы ты ни оказался в день святого Михаила, в последний день твоего благородного изгнанничества, пусть даже это будет происходить в отдаленнейшем краю, среди полярных льдов, где ни один цветок никогда не раскрывался навстречу солнцу, в закатный час, когда последний луч солнца начнет угасать на горизонте, поющая мандрагора сама распустится перед тобою, свежая и алая, если только ты не перестанешь меня любить, и ты споешь тогда так, как не пел еще никто на земле, припев, памятный тебе с детства:

Это я, это я, это я,Это я – мандрагора,Дочь зари, для тебя я спою очень скоро;Я невеста твоя!

Тогда тебе не о чем будет беспокоиться, судьба наша решится, и мы очень скоро увидимся вновь.

– Постойте, – сказал я Фее Хлебных Крошек, которая, произнеся эти слова, уже собиралась по обыкновению удалиться на свою половину, – я всегда повиновался вам в том, что касалось мелких подробностей нашей совместной жизни, и никогда не мешал вам исчезать ежевечерне за этой дверью, закрывающейся так плотно, что я, безусловно, не прогадал бы, отдав весь остров Мэн за то, чтобы нанять в мои мастерские рабочего, ее изготовившего. Но сегодня – дело другое. Я покидаю вас, и, возможно, надолго, причем покидаю подавленной и страдающей: вы сами в этом признались. Час, когда я отправлюсь в путь, пробьет задолго до того, как вы проснетесь, и я уйду несчастным, если не буду спокоен насчет вашего здоровья, если не получу от вас прощального поцелуя и благословения. Не закрывайте эту дверь, Фея Хлебных Крошек, мне необходимо слышать ваше дыхание, я не смогу заснуть, не зная наверняка, что ваш сон спокоен.

Дверь осталась открытой – к счастью для меня, ибо тревога, владевшая мною, мешала мне спать. Не проходило и нескольких минут, как я вставал с постели и украдкой подходил к постели Феи Хлебных Крошек, желая прислушаться к ее дыханию, и чем ближе я подкрадывался, тем более неровным и неспокойным оно мне казалось. Мне послышался даже слабый стон, почудилось, что тело ее сотрясает дрожь.

– Что, если ей холодно?! – сказал я себе. – Одеяло, которым она укрывается, такое тонкое, – прибавил я, приподняв его и опустив уже на нас обоих.

Фея Хлебных Крошек проснулась.

– Что с вами стряслось, Мишель? – спросила она, оттолкнув меня своими маленькими ручками с силой, какой я от нее не ожидал. – Я не испытала бы такого изумления, узнай я даже, что невинная голубка обернулась бесстыдной сорокой! Разве вы забыли, о чем мы договорились, когда вступили в брак, и о том, какое условие я вам поставила, или вы вообразили, будто может наступить время, когда принцесса из моего рода унизит себя и падет в грубые человеческие объятия? Благодарите ночь за то, что она не позволяет вам увидеть краску стыда, покрывшую мое лицо из-за вашей дерзости, ибо вы, я полагаю, не пережили бы ни своего позора, ни своего раскаяния!..

– О Боже, Фея Хлебных Крошек!.. Простите мне мою смелость из снисхождения к вызвавшей ее причине! Просто, услышав, как вы дрожите под одеялом, словно неоперившийся птенец, который ожидает мать, улетевшую искать пропитание, меж тем как свистящий утренний ветер сотрясает его гнездо, я подумал, что вам холодно. Если вы недостаточно любите бедного Мишеля, чтобы спать с ним рядом, не испытывая опасений, я готов вас оставить; но не объясните ли вы мне сначала, как получается, что в постели вы сделались почти моего роста?

– О, пусть это тебя не удивляет, – отвечала она, – я удлиняюсь.

– Но, Фея Хлебных Крошек, вы до сих пор скрывали от всех те шелковистые кудри, какие рассыпаны по вашим плечам!