Моя жизнь среди индейцев - Джеймс Уиллард Шульц

ей, что с ранних лет предпочитал лес и реку, ружье и удочку всем так называемым светским развлечениям; признался, что не в состоянии жить в нашем городке или даже большом городе и заниматься каким‐нибудь городским делом, особенно таким, которое вынудит меня торчать в магазине или в конторе. И эта мудрая женщина согласилась, что бесполезно заниматься подобными вещами, раз у меня сердце не лежит к городской жизни, и лучше всего мне вернуться в прерии и горы, раз уж я так их полюбил.

О Нэтаки я не сказал ничего. Когда‐нибудь в будущем, решил я, мать узнает от меня все. Впервые за последние несколько недель я лег спать с легким сердцем. Два дня спустя я сел в поезд. Прибыв в Сент-Луис, я остановился в гостинице «Плантерс» у радушного Бена Стикни. Тут я установил связь с той средой, которая меня интересовала. Я встречал здесь людей из Техаса и Аризоны, из Вайоминга и Монтаны, и мы говорили об открытых просторных землях, об индейцах и торговле бизоньими шкурами, о скоте и золотоискателях, о разных пережитых нами приключениях. Мы собирались вечерами в холле, сидели и курили далеко за полночь или же всей компанией ходили знакомиться с городом вполне на западный манер. Даже если мы бывали чуть-чуть навеселе, то полиция относилась к этому снисходительно: полицейские смотрели в другую сторону, когда мы в своих широкополых шляпах проходили мимо гурьбой, иногда распевая во весь голос.

Я не забывал и Нэтаки. Купив еще один чемодан, я часами бродил по магазинам, набирая разные предметы туалета с интересным и красивым узором, нитки бус, два браслета змейкой, золотое ожерелье и всякие другие вещи, дорогие женскому сердцу. Под конец чемодан был так набит, что я едва закрыл его. Собрав свои вещи, я сел в поезд, идущий в Коринн (штат Вайоминг). Мы пробыли в пути, помнится, четверо суток. Оттуда я неделю ехал верхом до Хелины и еще два дня – до форта Бентон. Первое, что я спросил: «Где Ягода?» Торговец на пункте ответил, что Ягода в устье Марайас с пикуни, но мать его и Женщина Кроу живут здесь, в долине, выше по реке. Подмигнув мне, лавочник понимающе добавил, что, кажется, с ними живет одна молодая женщина по имени Нэтаки.

Было еще раннее утро. Я вышел из лавки и побежал по пыльной тропе. Из трубы домика начал подниматься легкий дымок. Я толкнул дверь и вошел. Нэтаки стояла на коленях перед очагом, раздувая неохотно разгоравшееся пламя.

– Ах, – воскликнула она, вскакивая и подбегая ко мне, – он приехал! Мой муж приехал! – Она обняла меня и поцеловала, а через мгновение уже помчалась в другую комнату с криком: – Проснитесь, вставайте, мой муж вернулся!

Мать Ягоды и Женщина Кроу выбежали и тоже стали обнимать и целовать меня. Все пытались говорить разом. Нэтаки повисла у меня на руке и смотрела на меня полными слез глазами.

– Ах, – повторяла она, – другие меня все время уверяли, что ты не вернешься, но я знала, что они ошибаются. Я знала, что ты меня не забудешь.

Вот это действительно были мои близкие. Я вернулся домой и поклялся никогда больше даже не помышлять о том, чтобы оставить свою маленькую жену, что бы ни случилось. И сдержал обещание. Я говорю «сдержал» – хотя у меня ни разу и не было ни основания, ни желания поступать иначе.

Странный получился завтрак у нас с Нэтаки. Собственно говоря, завтрака и не было: мы оставили попытки есть, и жена рассказывала мне обо всем, что произошло за время моего отсутствия. Затем начала расспрашивать меня: что я все это время делал, что видел, здорова ли моя матушка. Мне нечего было рассказывать, я хотел только слушать, как говорит Нэтаки, видеть, как она счастлива, что делало счастливым и меня. Через некоторое время доставили мои чемоданы, и я, передавая супруге ключ от одного из них, сказал, что чемодан и все его содержимое принадлежит ей. Сколько было возгласов изумления и восхищения, когда она распаковывала и разворачивала разные вещи и раскладывала их тут и там на столе, на постели, на стульях. Она надела через голову ожерелье, защелкнула на руках браслеты, подбежала ко мне и молча поцеловала, а потом сняла украшения.

– Они слишком хороши, – заявила она, – я недостаточно красива, чтобы носить их. – Нэтаки снова рассмотрела подарки и прошептала: – Для меня одной тут слишком много. Можно мне подарить часть моим бабушкам? – Она подразумевала жену Ягоды и Женщину Кроу.

Среди вещей нашлось несколько платьев скромного рисунка и шали, которые и предназначались для «бабушек». Я сказал, что эти вещи будут подходящими подарками для пожилых женщин. Жена была счастлива отнести их нашим верным подругам. Оглядываясь назад на то утро, я думаю о нем как об одном из самых приятных в моей жизни.

Немного спустя я вышел прогуляться и зашел в салун Кено Билла. Стоял декабрь, но снега на земле не было. Солнце пригревало, дул слабый чинук. Я подумал о далеком городке в Новой Англии, погребенным под трехфутовым слоем снега, и содрогнулся.

В салуне Кено Билла я застал обычную компанию. Судья Д., блестящий юрист, бывший командир в схватках с фениями [23], играл в карты с шерифом на угощение. Несколько погонщиков быков и мулов дулись в фараон. Трапперы в замшевой одежде и лисьих шапках, обутые в мокасины, спорили о том, как лучше всего ставить капкан на бобра в покрытой льдом запруде. Все они были рады встрече и сейчас же повели меня к стойке. Кто‐то спросил между прочим, что нового в Штатах. Не то чтобы их это интересовало: они говорили о Штатах как о далекой чужой стране.

– Гм, – заметил судья Д., – ты там недолго пробыл, а?

– Да, – ответил я, – недолго. Мне и в Монтане хорошо.

– Монтана! – воскликнул судья, подымая стакан. – За Монтану и ее обласканные солнцем прерии! За ее величественные горы, за индейцев и бизонов и за тех из нас, кого благосклонная судьба одарила жизнью в пределах Монтаны! Боги возлюбили нас больше всех остальных людей!

Мы все аплодировали этому тосту и дружно осушили стаканы.

Так бывало в пограничных городах. Кто‐нибудь с утра начинает утолять внезапно возникшую жажду, и остальные по одному, по двое, по трое, по четверо присоединяются к нему: купцы, юристы, доктора, все – до тех пор, пока вокруг не останется ни одного трезвого, пока все не будут навеселе и вполпьяна. На этот раз начал судья Д. – мир праху его. К