Меч князя Вячки - Л Дайнеко

Альберт поднялся по винтовой лестнице на второй этаж, вошел в свой кабинет, который служил еще и домашней молельней. Иммануил снял с епископа плащ, митру, принес медный сосуд с водой. Ополаскивая пальцы, осторожно протирая холодной водой лоб и щеки, Альберт с легкой улыбкой спросил у немого:

- Иммануил, тебе не снились сегодня сарацины? Погляди внимательнее может, у тебя еще что-нибудь, кроме ушей, обрезано?

Так шутил епископ. Будучи целыми днями на людях, под пристальными взглядами, он уставал, каменел душой, и эти грубые шутки над молчаливым слугой стали ему необходимы - они хоть немного снимали груз бесконечных забот.

Иммануил привык к таким вопросам, и они его не смущали, как поначалу. Он спокойно держал в загорелых руках медный сосуд, ждал, пока епископ смоет с себя тленную пыль суетных жизненных дорог. Он испытывал наслаждение от такого терпеливого ожидания. "Этот немой монах своим высокомерным спокойствием напоминает аравийского верблюда,- думал, вытирая мягким льняным полотенцем лицо и руки, Альберт.- Не каждый умеет так держаться, даже я".

Иммануил с полотенцем, сосудом и плащом вышел. Теперь он в своей каморке чистит епископский плащ.

Альберт сел на мягкий, фландрской работы пуф, зажмурил глаза, расслабил руки и ноги. Нелегко быть разодетой куклой, которая должна каждый день являться народу. Кто может сказать, что у епископа легкий хлеб?

Он сидел в абсолютной тишине. С души слетала усталость. Она наполнялась мягким светом, небесная музыка, серебряная, чистая, пробуждалась в ней. Это были, пожалуй, самые приятные мгновения в его беспокойной, нервной жизни. Тихо звучала небесная музыка, словно пение жаворонка. Бог входил в душу.

Епископ открыл глаза. Сквозь цветное венецианское стекло узких окон пробивалось вечернее солнце, освещая алтарь, где лежала Библия, переписанная рукой святого папы Григория. В кабинете было множество серебряных подсвечников с тяжелыми и длинными восковыми свечами. На глухой стене висело черное распятие Христа в терновом венце. На стене напротив поблескивали копье, меч и щит с католическим крестом - оружие епископа.

Альберт подошел к алтарю, осторожно, почтительно взял Библию, стоя начал читать, словно крошечными глотками пил мед. Жизнь становилась ясной и понятной. Кровь, пот, слабость, неверие - все оставалось позади. Он словно видел огромный золотой престол Христа, сияющий в небесной голубизне, слепивший глаза искристыми лучами, как солнце. "Кто я? - умиротворенно замирая, думал епископ.- Ничтожный раб веры. Песчинка. Но мне хорошо, мне приятно быть рабом и песчинкой".

Он подошел к окну, глянул на улицу. Только маленькую полоску земли увидел он, лужок, который не вытоптали и не скосили - он, епископ, запретил. Детские головки одуванчиков белели под солнцем. Мир, тишина и благость были там, где росли одуванчики.

Он снова углубился в Библию, снова поплыл по широкой бездонной реке, которая течет сквозь вечность. Приятно было читать - неторопливо, смакуя слова и предложения, примеривая все написанное в святой книге к себе, к своей особе.

"Ты - скала, на которой я построю свою церковь",- сказал Иисус Христос апостолу Петру. Когда Христос позовет его, епископа Альберта фон Буксвагена, к себе, то скажет, обязательно скажет, что он, епископ, скала, на которой построена рижская церковь.

Нет, он, епископ Альберт, не песчинка. Он только перед богом песчинка, а для всех остальных, для тех, кто смотрит на него снизу вверх, кто готов поцеловать его сандалию, он - скала, само солнце. Как хорошо быть песчинкой и чувствовать каждое мгновение, что ты - солнце.

Вошел Иммануил, знаками, понятными одному епископу, доложил, что аудиенции ждет клирик Генрих.

- Пусти его,- велел Альберт. Вот с кем ему обязательно надо поговорить сегодня.

Генрих, склонив красивую светловолосую голову, поцеловал епископа в плечо, смиренно, покорно остановился на пороге.

- Проходи, сын мой, садись,- епископ подвинул к Генриху пуф с гнутыми ножками.- Я всегда рад тебя видеть.

- Благодарю вас, монсиньор,- скромно ответил Генрих и сел.

- У меня сегодня прекрасное настроение,- доверительно улыбаясь, положил ему руку на плечо Альберт.- Мистерия прошла хорошо. Сердца туземцев размягчились, и семя нашей христианской проповеди упадет не на сухую землю, не на дьявольский камень. Я люблю тебя, Генрих. Да-да, люблю как верного сына нашей церкви, как честного, чистого душой христианина. Я не слепой, я вижу, да и ты видишь, Генрих, что не только воины веры приплыли в Ливонию,приплыло много грязи человеческой, навоза, от которого задыхалась Европа. Навоз воняет всюду. Особенно мерзко воняет он у нас, в Ливонии, ибо тут, на берегах Двины, еще сохранился неиспорченный, чистый воздух. Ты понимаешь меня?

- Понимаю, монсиньор,- кивнул головой Генрих.

- Я привез тебя сюда из Бремена, чтобы ты написал историю рижской церкви, хронику наших великих усилий и наших побед.- Епископ встал с пуфа, лицо его загорелось внутренним светом и волнением.- Я давно искал такого человека. Я заглядывал во все уголки Европы. И я увидел тебя, Генрих. Ты, один ты в состоянии и в силах сделать это. Ты молод, образован, предан римской церкви, у тебя прекрасная латынь - язык мудрости. И в то же время ты хорошо знаешь этот край, его обычаи, язык. Ты ведь из латгалов, или, как их еще называют, леттов. Не так ли?

- Да, монсиньор,- вспыхнув, встал и Генрих.- Я из леттов, которые живут на реке Имере. Когда мне было шесть лет, мои родители отдали меня заложником в Тевтонию, а сами вскоре умерли. Я - тевтон.

Он твердо, даже с каким-то вызовом смотрел на Альберта.

- Садись,- мягко похлопал его по плечу епископ.- Что ты уже написал, сын мой?

- Я не спешу сразу писать свою хронику, монсиньор. Я беседую с людьми, с тевтонами и местными жителями, много езжу по Ливонии. Мне надо увидеть все своими глазами. Так делал знаменитый Геродот. И всегда при мне пергамент, все интересное я заношу на него. Я еще не шью шубу, я только выкраиваю рукава и хлястик.

- А когда же ты начнешь, сын мой, шить саму шубу? - засмеявшись, спросил Альберт, которому понравилось красноречие Генриха.

- Я начну писать хронику тогда, когда мы, люди, стеной ставшие за бога, обратим к римской церкви ливов и леттов, земгалов и куров, селов и эстов.

- Ты верный сын церкви, Генрих,- воскликнул епископ.- Обещаю: если ты получишь сан священника, я сделаю тебя каноником, членом капитула. Мне нужны умные преданные люди. Видишь мой алтарь? - он показал в глубину комнаты.- Здесь я ежедневно отправляю мессы, вечерни и читаю на ночь молитвы. Клянусь этим святым алтарем, что я не забуду о твоей верности рижской церкви и мне.

- Монсиньор,- взволнованно проговорил, поднявшись, Генрих,- я отдам жизнь за святое дело.

- Хорошо, сын мой,- отечески улыбнулся ему епископ.- Я верю тебе. А теперь ответь мне, Генрих, ответь, как на святой исповеди: кого ты считаешь главным врагом римской церкви?

Он внимательно, не спуская глаз, смотрел на Генриха, пронизывая его серо-стальным взглядом.

- Местные племена, конечно, особой склонности к нам не питают,- после некоторого раздумья заговорил Генрих,- они считают, что мы пришли сюда из-за нашей бедности, чтобы тут, на берегах Двины, обогатиться, набить карманы золотом. Однако святая церковь сможет справиться с ними, поскольку они разрозненны, постоянно воюют, грызутся между собой. Они нас не любят, это правда, но вынуждены будут со временем покориться. Их старейшины, такие как, например, Каупа, уже сегодня наши союзники. Главные наши враги, монсиньор, это - Полоцк, Новгород и... Он на минуту умолк.

- И кто еще? - крепко сжал его плечо епископ.

- И Орден братьев святой Марии, или, как они себя называют, меченосцы, во главе с магистром Венна.

- Меченосцы! Меченосцы! - гневно воскликнул Альберт, сжав кулаки.Осиное гнездо, которое я когда-то согрел своим дыханием. Клубок гадюк. Ночные хищные птицы, норовящие каждый удобный момент выклевать мне глаз. А ведь я, Генрих, сам, да, сам упрашивал в Риме папу Иннокентия, чтобы он разрешил создать этот проклятый орден. Я думал получить сильного союзника, единомышленника в войне против язычников, а что получил? Магистр Венна со своей бандитской шайкой почти каждую неделю шлет на меня доносы в Рим. Он потребовал одну треть всех завоеванных земель. Я дал ему одну треть, я разрешил ему брать всевозможные доходы с этих земель. Он построил замок Венден, в котором восседает, как император Священной Римской империи. И что же? Где благодарность? Сегодня меченосцы кричат, чтобы рижская церковь выделила им треть еще не завоеванных земель. Понимаешь? Еще не завоеванных! Так можно поделить все: солнечные лучи, воздух, гром небесный, луну, плывущую над головой...

Тяжело дыша, он замолчал, потом обессиленно прошептал:

- На одной земле жить рядом с этими выродками... Какая мука, сын мой...

И столько стальной злобы, столько гневной боли было в его глазах, что Генрих невольно вздрогнул. Двух совсем разных людей, двух Альбертов фон Буксвагенов только что видел он перед собой. Один - тихий, с ласковой улыбкой, с теплотой в голубином взгляде. Смотришь - и кажется, золотой нимб искрится над тонзурой. Второй - страстный в ненависти, суровый, как адское пламя, с пузырьками пены в уголках губ.