...Имеются человеческие жертвы - Фридрих Незнанский

Но то, что ответил ему Мащенко, а главное, как ответил, какая интонация невольно прорвалась в его хриплом от волнения голосе, Платову что-то очень не понравилось. Какая-то неуместная незави­симость прозвучала, чуть ли не вызов... Словно этот малый, привыкший бегать на веревке, сорвался с колышка. Или?..

—  Отвечу вам, Николай Иванович, на все вопро­сы только при личной встрече, — без обычного хо­луйского трепета отчеканил он.

А это значило, что Мащенко и правда пережил тут два часа назад столько всего и такое, после чего ему бояться уже было решительно нечего, а уж тем более скакать на цирлах и лебезить.

—  Под суд пойдешь! — зарычал губернатор. — Черепаху из тебя сделаю! — и... осекся, услышав возвращенные ему посланные ночью из Москвы по спутниковому телефону собственные слова:

—  В пределах полномочий! Под суд так под суд! — с незнакомой и пугающей твердостью сказал Мащенко. — Через пять минут я буду в вашей при­емной и представлю вам полный отчет.

Мащенко вышел из повиновения. И вдруг Пла­тов понял, чем вызвана отвага этого жучилы и вьюна. Ведь ему, этому Мащенко, не приходилось думать о том, что через шестьдесят три дня — пер­вый тур губернаторских выборов, где он, Платов, идет основным кандидатом и для которого то, что случилось сегодня, наверняка будет иметь совер­шенно чудовищные, возможно, катастрофические последствия как для политика, взявшего дальний прицел. А стало быть, теперь тот взаимный паритет особой осведомленности о делах и делишках, грехах и грешках, на котором столько лет держалась их задушевная дружба, резко нарушен, причем не в его, Платова, пользу.

Эту отпетую сволочь Мащенко, разложившегося подонка и казнокрада, следовало проучить так, чтоб его конопатые внуки вспоминали, но... он понимал, что руки теперь связаны, а этого милягу Коляна действительно просто-напросто перекупили, под­манили, как шавку, жирным куском, а стало быть, нейтрализовывать его придется по-умному, очень ласково и осторожно, просчитывая наперед каждый следующий шаг. Теперь было главное — немедлен­но самыми решительными действиями взять на себя инициативу и показать всем и каждому, кто тут хозяин города и области. А без этого можно было сразу снимать свою кандидатуру, отправляться в от­ставку и ставить крест на политической карьере.

Но он хотел жить, а жить и властвовать для него значило одно и то же, причем властвовать, кажется, было даже важнее, чем жить.

То, что случилось сегодня, вдруг заставило его

отчетливо понять и осознать, что кто-то ведет про­тив него, быть может, куда более тонкую и масштаб­ную игру и, возможно, уже сумел набрать чрезвы­чайно важные, если не решающие, очки.

От того, как он, Платов, поведет теперь себя, как выстроит дальнейшую стратегию кампании и подго­товки к выборам, найдет ли «секретное оружие», тот дурацкий колокольчик, позвонив в который он смо­жет потянуть и перетянуть на свою сторону не­сколько сот тысяч имеющих право голоса остоло­пов, с которыми даже и играть-то скучно, коли они принимают за чистую монету весь этот «электораль­ный маскарад» с переодеваниями и раздачей рос­сийским «папуасам» стеклянных бус, зависело те­перь — сбудется ли, осуществится ли то, что он наметил для себя в качестве главной цели и главно­го ориентира в судьбе.

38

Николай Иванович Платов, пятидесяти шести лет от роду, прожил жизнь одновременно обычную и достаточно нестандартную, и о ней он думал и вспоминал когда с удивлением, а когда и с гордос­тью.

В самом деле, очень мало кто из его сверстников сумел показать такой класс политической непотоп­ляемости, такую способность удерживаться на самых крутых порогах, брать рифы и живым и не­вредимым низвергаться с водопадов.

Он, кажется, всегда руководил, Колька Платов. Пусть кому-то покажется смешным, но даже в дет­ском саду почему-то его, мордастенького, умытого и очень-очень милого умненького мальчика, поста­вили кем-то вроде старосты в их группе. Ну а даль­ше пошло-поехало. Должности да комитеты, коми­теты да должности. «Взвейтесь, кострами, синие ночи...», а там и комсомол, и секретарство, райкомы и горкомы, выдвижения, назначения, потом не­сколько лет на разных должностях в вооруженном отряде партии, откуда в звании майора действующе­го резерва обратно на партийную работу инструкто­ром обкома.

Он вернулся на партийную работу в числе так называемого андроповского призыва. Он был хва­ток, изобретателен, он всегда умел учиться и всегда на «отлично» сдавал главный экзамен — делал без­ошибочно правильную ставку на человека, кампа­нию, генеральную линию, а для этого нужен был талант недюжинный, нужно было в полном смысле слова высокое искусство, в котором он совершенст­вовался и преуспевал, оставляя позади все новых и новых товарищей-соперников. Именно они, люди его плана, его размаха и его честолюбия, разыграли немыслимо сложную комбинацию и совершили внутрипартийную революцию, которую потом ок­рестили перестройкой. Они могли сколько угодно безостановочно и упоенно разливаться соловьями насчет того, что вся эта грандиозная заваруха —для народа и в его интересах и так далее и так далее. Но они-то, новейшие авгуры, знали, что тут почем и какая цена всем этим заклинаниям в базарный день. Они знали, чего хотели. Они хотели перемен для себя, они хотели страну для себя, все нажитое и завоеванное, построенное и возведенное, все добы­тое они хотели для себя. И когда говорили, вновь и вновь повторяя священную формулу, что в государ­стве, где все — ничье, должен быть, наконец, пол­ноценный и рачительный хозяин, то уж кто-кто, а они-то точно знали, кто должен стать этим самым хозяином, конкретным господином и владельцем. Потому что в чем еще может заключаться подлин­ный порядок, как не в этом распределении богатст­ва и вещества жизни между теми, кто в состоянии забрать эти богатства в закрепленную и неприкос­новенную собственность.

Это была революция поколений, революция жи­вого и мертвого. И в ходе ее он умудрился не сде­лать ни одной мало-мальски серьезной ошибки. А когда началась постыдная, похабная гонка за право

первым или в числе первых избавиться от партби­лета, он, бывший второй секретарь обкома партии, в этих собачьих бегах участия не принял. Просто отошел и затаился, слишком хорошо зная, что там, в провинции, их красные корни ушли в почву глу­боко, разветвились и разбежались в земле густо и что теперь эта развитая корневая система способна без лишнего шума, скрытно, высасывать из своего грунта самое главное, что составляло отныне и смысл и материю жизни — деньги. Он знал, на чем и как они делались раньше. А в новой жизни он приумножил эти свои дары и таланты стократ.

Он был уже одним из крупнейших собственни­ков региона, человеком богатейшим, сумевшим с толком, с громадной, неслыханной прибылью пус­тить в рост свои прошлые связи и знания. А уж когда хитрые московские лисы закрутили машину приватизации, он, Платов Николай Иванович, одновременно кляня и разоблачая «антинародный режим», обездоливший миллионы тружеников, о которых так пеклась и горячо радела партия Лени­на, был уже одним из состоятельнейших «лендлор­дов», новорусским бароном старой отливки, но но­вого чекана, сумевшим обратить в собственные вла­дения множество предприятий и в самом Степногорске, и в области, и в других регионах, и даже за границей, о чем, конечно, в полном объеме знал только он один да еще пяток — десяток самых до­веренных людей, чья материальная, духовная и вся­кая прочая, в том числе и просто биологическая, жизнь всецело зависели от него.

Он был теперь негласным держателем контроль­ных пакетов акций многих предприятий, а так как основной костяк промышленности в его владениях составляли заводы и объединения, производившие оружие, Николай Иванович постиг сложнейшую науку перевода денежных средств от реализации этой продукции через целую цепь специально со­зданных трансферных фирм на свои секретные счета, что, естественно, придало ему особое влия­ние в масштабах всей страны.

И вот теперь, когда предстояло переизбираться на новый срок, когда столько планов обуревало его и он мечтал, вновь заняв этот пост, сделаться поли­тиком всероссийского масштаба, заставив работать свои активы и авуары и превратить Степногорск и весь регион в экономически мощную процветаю­щую территорию, достаточно самостоятельную и не зависимую от прихотей Москвы, он почувствовал резко возросшее сопротивление каких-то сил, кото­рые действовали точно и безжалостно, совершенно в его духе, но, наверное, еще грубее и жестче.

Случившееся в субботу, а затем в воскресенье стало для Платова грозным сигналом тревоги. Чего- то он не предусмотрел, в чем-то просчитался, кому- то передоверился, и таинственный враг не преми­нул воспользоваться его мелкими ошибками и мол­ниеносно перешел в наступление.