Наложницы. Гарем Каддафи - Анник Кожан

— Эта женщина была позором туарегской нации, — сказал мне один из старейшин. — Мы понимали, что это за «спецслужба». Воспользовалась ли она своим положением, чтобы осквернить женщин нашего народа? Она способна на все. Но туарегская женщина скорее убила бы себя, чем подверглась бы подобному.

Конечно же, я попыталась узнать, где сейчас находится Мабрука. Мне сказали, что в начале зимы 2011 года, как и большинство других приближенных Каддафи, она бежала в Алжир. Кто-то утверждал, что видел ее в Тунисе. Затем одно агентство информировало меня, что она мобилизовала многих людей, в частности среди туарегов, чтобы убедить алжирские власти предоставить ей политическое убежище. В этом ей было отказано. В начале марта 2012 года я узнала, что она «договорилась» о своем возвращении на ливийскую землю и отныне живет под надзором в Гхате вместе со своей матерью. Несмотря на мою настойчивость, мне не удалось с ней встретиться. Но, к моему огромному удивлению, Оттман Мекта, почтенный руководитель повстанцев в городе Зинтан, который три долгих дня допрашивал ее, казалось, был склонен отпустить ей грехи.

— Она выразила глубокое сожаление и даже попросила прощения, — передал он мне. — Она заверила, что действовала не по своей воле. В то время никто не был свободным! Я увидел, насколько она привязана к своей старой матери, и мне показалось, что это добрый человек, которого заставляли носить пальто не по размеру.

Добрый человек… Я не верила своим ушам. Возможно ли, что ей удалось переубедить своих тюремщиков? Следовало ли мне передать им признание Сораи?

9 Оружие войны

Часто приходится писать статьи, которые никто не ждет. В конце концов, таково призвание журналиста — работать над тревожными сюжетами, обнародовать волнующие сведения, вытаскивать наружу раздражающую правду. «Наша профессия существует не для того, чтобы доставлять удовольствие, и не для того, чтобы вредить, она для того, чтобы вонзить перо в рану», — утверждал Альберт Лондр, заслуженный франкоязычный репортер. И все-таки мне не хотелось писать книгу, которую в Ливии никто бы не ждал.

В ходе моего расследования редкие ливийские друзья, поддерживавшие мою инициативу, подвергались угрозам. И на более высоком государственном уровне говорили об оскорблении. Изнасилование девушки влекло за собой бесчестье всей ее семьи и особенно мужчин, а бесчестье тысяч женщин по вине бывшего правителя страны могло лишь вызвать позор всей нации. Слишком болезненная мысль. Невыносимое предположение. Существовала ли когда-нибудь такая страна, где оскорбление затронуло бы всех мужчин, виновных в том, что они не сумели защитить своих жен, дочерей, сестер от тирана-хищника? Да что там! Лучше все завуалировать под берберским ковром и табличкой «табу» ради сохранения личной жизни жертв. Или лучше отрицать. Говорить «ни о чем». И смотреть в другую сторону. Нет ничего проще. Большинство жертв Вождя никогда не даст о себе знать. И не без основания! Что касается «дочерей Каддафи», его телохранительниц, его «спецслужбы», гарема, часть которого сбежала, — достаточно их описать как блудниц, путан, которым нравились роскошь, путешествия, подарки от диктатора и от которых отказались многие семьи. Лучше стать партнершей Вождя, чем его жертвой. Другими словами, соучастницей, лишенной морали… Или можно вообще все отрицать, что сейчас, кажется, и пытаются сделать нынешние правители Ливии. Сейчас выгоднее защитить скверные маленькие секреты и огромную трусость горстки людей, когда-то служивших и льстивших диктатору, а теперь ставших ярыми приверженцами новой власти. Эти мечтают о молчании. Умолчать о насилии. Забыть женщин. Сораю, Либию, Хадиджу, Лейлу, Худу и других… Которые знают слишком много. Ведь столько жертв «доблестной», «героической», «образцовой» войны ждут от нового правительства Ливии признания и поддержки. «Настоящие» жертвы — это, само собой разумеется, мужчины.

Будем честными, есть несколько исключений. И Мохаммед аль-Аладжи — один из них. Встреча с ним в тот день, когда вся Ливия казалась такой враждебной, окруженной каменной стеной молчания, придала мне импульс энергии. Это был мартовский воскресный вечер. Такси доставило меня в одно из кафе в центре Триполи после веселой поездки, во время которой шофер с юмором комментировал нарисованные повсюду карикатуры на Каддафи. Комически уродливый Каддафи, то похотливый, то кровожадный, со взъерошенными пучками волос и часто… одетый в женское платье. «А вы знаете почему?» — спросил меня молодой человек, бывший повстанец, когда я смеялась над изображением диктатора в маленьком зеленом домашнем платье и с жемчужным ожерелье на шее, с накладными загнутыми ресницами и алыми губами. «Он был педиком! Он просил молодых охранников танцевать перед ним в женской одежде!» Я была поражена смелостью его заявлений, к тому же об этом мне уже говорили Сорая и бывший охранник из Баб-аль-Азизии, чей несчастный молодой коллега должен был являться на подобные сеансы.

Мохаммед аль-Аладжи ждал меня за чашкой мятного чая в компании друга-адвоката. Бывший исполняющий обязанности министра юстиции, сегодня президент Верховного совета гражданских свобод и прав человека Ливии, он долго возглавлял ассоциацию адвокатов в Триполи и заслужил уважение своих коллег и наблюдателей НПО (неправительственных организаций), с которыми он постоянно общался. Невысокий, он носил кепку, как у английского джентльмена, его круглое и доброе лицо с живым, открытым и бойким взглядом украшали маленькие усики. Он, по крайней мере, не повторял набор стандартных трескучих фраз. Какой контраст после стольких интервью с личностями, которые предавались самовосхвалению, оглушенные своей новой властью!

— Каддафи насиловал, — сказал он мне. — Насиловал сам, лично, в больших масштабах, и приказывал насиловать. Мужчин и женщин. Это был сексуальный монстр, извращенный и очень жестокий. Очень давно ко мне течет поток признаний. Женщины-адвокаты, которые были изнасилованы, доверились мне как другу, как человеку закона. Я разделял их страдания, но ничего не мог сделать. Они не осмелились пойти к генеральному прокурору. Подать жалобу — значит приговорить себя к смерти. Вы видели в Интернете видеоролик с жестоким самосудом над несколькими офицерами, которые осмелились протестовать против изнасилований своих жен Вождем? Этот тип был варваром! — Он качал головой, втянув ее в плечи, обхватив обеими руками стакан с горячим чаем. — В последние дни своей жизни, загнанный в ловушку, без денег, он и не думал останавливаться. Он сексуально издевался над семнадцатилетними мальчиками на глазах у своих преданных охранников. Где попало! Необузданно! Как лис! У нас много таких свидетельств. И я отказываюсь, как это делают сотни, говорить, что это относится к его личной жизни. Это не занятия любовью. Это преступления. И для меня насилие — одно из самых страшных преступлений.

Я рассказала ему о Сорае, о подвале, о перенесенных ею страданиях, о ее теперешнем смятении. Мне было приятно вспоминать о ней перед доброжелательным слушателем. Я без устали думала о ней во время своего расследования. Мохаммед аль-Аладжи слушал, покачивая головой. Он ни на мгновение не сомневался в том, что я описывала. Он считал очень важным то, что у нее хватило сил признаться.

— Я хочу, чтобы отдали должное каждой жертве Каддафи, — сказал он. — Это будет меньшее, что мы можем для них сделать. Нужно, чтобы это стало целью нового режима. Я хочу расследований, публичных слушаний, приговоров, репараций. Чтобы двигаться вперед, объединить общество, построить государство, ливийский народ должен знать, что происходило все эти сорок два года. Повешения, пытки, незаконное лишение свободы, массовые убийства, всевозможные сексуальные преступления. Никто даже не догадывается о том, что мы претерпели. Это не вопрос реванша или наказания. Скорее, катарсиса.

Конечно, это будет трудно. Он этого не отрицал. Не хватало средств, структур, координации.

Правительство не знало точного количества мест задержаний: большая часть тюрем находилась в руках вооруженной армии; система правосудия была далека от состояния стабильности. Но необходимо выдвинуть требование о прозрачности, и ни одно преступление не должно остаться вне поля зрения.

Было очень поздно. Ему пора было уходить. Я произнесла слово «рабыня», упомянув Сораю, и он вспылил.

— Но Каддафи всех нас держал как рабов! Он изрыгнул на свой народ все пережитые им страдания, разрушил нашу культуру, уничтожил нашу историю, принес в Триполи небытие пустыни! Некоторые европейцы просто млели перед его так называемой культурой, тогда как он презирал знание и ученость. Он хотел быть центром мира! Да, он извратил ливийское общество, сделав свой народ одновременно жертвой и соучастником, превратив министров в марионеток и зомби. Да, в Ливии секс стал средством власти: «Ты помалкиваешь, слушаешь меня, иначе я изнасилую тебя, твою жену или твоих детей». И он это делал, приговаривая всех к молчанию. Изнасилование стало политическим оружием, потом оружием войны.