Дальний приход (сборник) - Николай Коняев

— Аминь! — говорим мы, а у самих слезы текут по щекам.

— Сия есть кровь Моя Новага Завета, яже за вы и за многия изливаемая во оставление грехов, — проговорил батюшка и, зачерпнув лжицею Святые Дары, вкушать стал.

И все потребил, как положено.

— Вот такой батюшка был, — завершая свой рассказ, проговорил отец Святослав. — Такую веру имел, что никакая отрава не могла подействовать.

— Так, может, это и не яд был? — сказал я. — Может, показалось вам, что дьякон подсыпал чего-то в потир…

— Нет, не показалось! — покачал головой отец Святослав. — У зловредного дьякона того на лице зеленые пятна проступили. Утром пришел, покаялся, что купороса в потир насыпал. Пятна эти долго у него с лица не сходили, а батюшка ничего, здоров остался…

Далай-лама на Валааме

Приехал на Валаам далай-лама…

— Можно храм посмотреть? — спрашивает.

Ему показали храм.

— Можно посмотреть, как монахи живут?

Ему показали кельи.

Все расспросил гость с Тибета, все узнал. И все это ему очень понравилось.

— Очень хорошо… — похвалил он. — Очень похоже, как наши монахи живут… Тоже молятся и трудятся, трудятся и молятся… Но простите… Я не очень хорошо понял, какими у вас боевыми искусствами монахи овладевают…

— Чем-чем? — переспросили у него.

— Единоборствами… Карате… Дзюдо… Или у вас нет такого?

— Отчего же нет… — не растерялся сопровождавший далай-ламу инок. — Единоборству мы все учимся.

— Какому же, если не секрет?

— Никакого секрета нет… Наше единоборство простое: если тебя по одной щеке ударили — подставь другую…

— И все? А что дальше?!

— А дальше ничего… Дальше — победа…

Деньги на билет

Разным бывает благословение.

Ездил недавно на конференцию, которую проводили в Ярославской епархии, и ездил, конечно, с условием, что билеты оплатят мне.

Из Петербурга до Москвы билеты туда и обратно мне жена купила. Туда — 3 200 рублей за билет заплатила, обратно за 1 900 рублей билет взяла.

На конференции я подошел к руководителю и сказал, что нужно бы с билетами разобраться.

— Ну, разумеется… Игумен сказал мне, что билеты вам оплатят. Сколько вы потратили?

— Чуть больше пяти тысяч! — сказал я.

На этом разговор наш и кончился, а на следующий день, когда мне нужно было уезжать, из монастыря в Москву — меня пригласили попутчиком на легковую машину! — ко мне подошел проститься руководитель конференции.

— Все хорошо? — спросил он. — Получили деньги?

— Какие деньги?

— За билеты… Я соседу вашему Александру отдал.

— Нет… — сказал я. — Мне никто ничего не передавал.

— Подождите минуту… — сказал руководитель и через минуту вернулся с моим соседом.

— Извините! — сказал тот. — Я закрутился. Не думал, что вы уже уезжаете.

Он достал из кармана деньги и протянул мне.

— До встречи… — обнимая меня, сказал руководитель. — Я побегу… Надо конференцию продолжать…

Он убежал.

Я пересчитал деньги. Денег было семь тысяч.

— Вы ошиблись… — сказал я Александру. — Мне нужно за билет пять тысяч…

— Сколько игумен передал, столько я и передаю! — сказал Александр. — Извини, что так получилось…

Он обнял меня на прощание и ушел.

Я думал пойти разыскать игумена или руководителя конференции, но благодетельница, согласившаяся меня подбросить до Московского метро, так посмотрела на часы, что я только вздохнул тяжело.

Мы должны были приехать часа за два до моего поезда, но за разговорами — время в пути промелькнуло незаметно — мы приехали (когда водитель предложил подвезти меня до Ленинградского вокзала, я почти и сопротивляться не стал) вместо одиннадцати часов вечера — без пяти минут семь.

Ждать отправления поезда надобно было долго.

— А как можно поменять билет пораньше? — спросил я в кассе. — Чтобы пораньше уехать…

— Только если на «Сапсан»… — сказала кассирша. — Но вам тысячу девятьсот придется доплатить…

В принципе, тысяча девятьсот рублей для меня вполне ощутимые деньги. И едва ли за ночь, проведенную не в пути, а в своей квартире — это единственное, что я выигрывал от обмена билетов! — я стал бы тратить их, но тут я сложил в уме все суммы, которые уплатил за билеты и которые надо доплатить, и понял, что за дорогу я заплачу ровно столько, сколько и получил от игумена.

И хотя и жалко было денег, но я побоялся оставаться в Москве.

Уехал на «Сапсане».

Молитва, и ничего более

Сидели с отцом Савватием, он сердито говорил, дескать, замолился народ, чудеса всюду мерещатся…

Потом разговор перешел на монастырь, отец Савватий рассказал о вертолетчике, который попал в тяжелейшую аварию, никаких надежд спасти не было, но, — слава Богу! — молились, и все обошлось, снова летать будет…

— Ну вот, а вы, батюшка, на чудеса ругались… — сказал я. — А это разве не чудо?

— Какое это чудо… — сказал отец Савватий. — Это молитва, и ничего более…

В купальне у овечьих ворот

Петр

Подниматься к источнику Петр не хотел.

За неделю, миновавшую после отъезда из Питера, они всего день провели у моря, а остальное время — в паломнических поездках…

Зачем же возвращаться туда, где уже были?

— Я что-то неважно себя чувствую… — сказал утром в столовой Петр, стараясь не смотреть в окно, где так заманчиво синело море, где в разрывах зелени белела пустынная коса пляжа с редкими выцветшими на солнце грибками зонтиков.

— Ой, Петенька! — воскликнула Ольга. — Как же мы без вас поедем?!

— Да, Петр! — сказала ее мать, Тамара Алексеевна. — Это такая святыня… Этот источник чудотворным считается.

И она подтолкнула мужа — Валентина Михайловича Толкунова.

— Надо ехать, Петр… — проговорил тот, хотя сам же и жаловался вчера, что устал от православного экстрима. — Мы ведь сюда не на пляже лежать ехали…

Петр хотел сказать, что он-то как раз на море и ехал, что он устал от этого — храм, пальмы и пошлый экскурсовод — джентльменского набора, но Толкунов встал, его массивная фигура загородила окно с морем и пустынным пляжем, и Петр понял — спорить бесполезно.

И он — такой уж характер у него был, что всегда старался отыскать в сложившейся ситуации положительные стороны! — подумал, что вообще-то и сам хотел подняться к источнику, просто немножко расслабился и захотелось отдохнуть, а так чего же…

Очень даже неплохо побывать на источнике…

И вот сейчас они спускались к автобусу с горы, покрытой колючими зарослями кустов. Можно было пройти там, где пошла вся группа, но Тамара Алексеевна выбрала тропу, по которой, как сказала экскурсоводша, святой носил на гору, пока не было источника, воду.

Непонятно было, пользовались ли после святого этой дорогой.

Тропинка то ныряла вниз, то снова карабкалась на скалу. Местами она заросла, и надо было продираться сквозь колючий кустарник, местами превращалась в осыпь, и идти приходилось прижимаясь к скале. То и дело из-под ног летели в пропасть мелкие камешки. Жутковато шелестело над ущельем сдавленное эхо.

И все это на нестерпимой, сорокаградусной жаре.

Наконец выбрались на поляну.

Здесь, возле заброшенного сада, присели отдохнуть. Прямо из-за полуразрушенной ограды, из зарослей кустарников свешивались виноградные кисти.

Внимание Петра привлек камень.

Ему показалось, что это какое-то изделие, но камень оказался простым куском кремния, только отполированным колесами телег и подошвами путников.

Петр взял его в руки, и какая-то смутная, как во сне, горная даль возникла на поверхности камня. И чем дольше Петр вглядывался в нее, тем явственней становилась картина, различимыми становились отдельные уступы, берег моря, какие-то люди. А вот — смутное возникло из кремниевой глубины лицо и, пытаясь разглядеть его, Петр провел ладонью по коричневой поверхности. Лицо пропало, картина изменилась, но морская даль не исчезла…

— Смотри, как красиво… — сказал Петр, обращаясь к Ольге.

— Ага… — продолжая смотреть на крутые склоны, по уступам которых зеленели колючие кусты, откликнулась девушка. — Тут ничего не надо… Только чтобы лачужка была, да еще вот краешек неба.

— Моря… — поправил ее Петр.

— Неба… — повторила Ольга.

— Ага… — вглядываясь в кремневые сумерки найденного камня, повторил Петр. — На море сейчас хорошо…

— Он у нас первый раз в паломничестве… — снисходительно сказала Тамара Алексеевна. — Еще не привык…

Она уже отдышалась и, хотя краснота и не ушла с лица, тяга к назидательному подтруниванию уже вернулась к ней.