Сангвиний: Великий Ангел - Крис Райт

не видит. Как оружие, он был подобен тонкой шпильке — смертоносной, но хрупкой, не потому что он слабый, а потому что от него многое зависело. Я подумал о картинах Видеры и понял, как, должно быть, ему больно, когда его изображение воспроизводили дешевыми миллионными тиражами, расклеивая на стенах в мрачных мануфактурах или на армейских парадных площадках. Он искренне не желал становиться Воителем, чтобы его почитали, и его радость по поводу назначения Хоруса не была притворной.

Император скорее всего знал все это. Он должен был знать. Пощадил ли Он своего самого популярного сына, понимая его внутреннее смятение? Или он был более безжалостен, видя в Хорусе более надежного из двух, того, кто лучше всего подходит для осуществления Его великого замысла? Возможно, и то, и другое. А может, будучи создателем всего братства, Он знал даже больше, чем кто-либо другой, и здесь действовал какой-то другой фактор.

Я задумывался о том, чтобы изменить название своей монографии. Одним из вариантов был «Падший Ангел», но оно оказалось слишком близко к моей прошлой не оцененной работе. Другим вариантом стал «Темный Ангел», но я отказался от нее по понятным причинам.

В итоге я оставил все как есть. «Великий Ангел». Я не мог отделить Сангвиния от мерзких дел, совершенных его сыновьями. Как точно сказал Круз, примарх и его генетические воины были двумя сторонами одной медали — последователи лишь перенимали черты, которыми их наделяли прародители. Но именно таким я его и представлял: неполноценным, противоречивым персонажем, пытающимся преодолеть внутренние недостатки ради тех, кто от него зависел. Это казалось мне более достойным героизма, чем все несомненные боевые качества. Это делало его более похожим на нас. Он играл той колодой, которая ему выпала, и, возможно, он найдет способ одержать ей победу, и в конце концов станет таким же великим, каким его изображает пропаганда.

Конечно, не воспринимали это так. Видера пришла ко мне вскоре после того, как узнала, что я покинул флагман. Я мог бы попросить не пускать ее ко мне, учитывая, что она явно думала, что я лишился рассудка и что ее авантюра с моим наймом провалилась. Но я все же позволил ей прийти, как из любопытства, так и из-за чего-либо еще.

Она не выглядела рассерженной, когда наконец вошла в мою комнату. Она так же не выглядела смирившейся. Просто уставшая, подумал я.

— Ты мог бы сказать мне, куда ушел, — произнесла она, присаживаясь на свободный стул без моего разрешения.

Я посмотрел на нее поверх кипы записей, которые я сделал.

— Я думал, что ты хочешь заточить меня.

От этих слов она вздрогнула. Значит, она все еще не знала, что я подслушал ее возле комнат Аэлиона.

— Меня беспокоило твое состояние.

— Меня это самого волновало.

Она долго смотрела на меня, словно бы ища признаки безумия или стресса.

— Ты выглядишь подавленным.

Я вздохнул и отодвинул свой лист с записями.

— Возможно, я надеялся потерпеть неудачу, — сказал я. — И обнаружить, что это иллюзия. Понять, что иллюзия была так же хороша, как и реальность. Но я не могу притворяться, что это меня не расстраивает.

— Этого и не нужно. — Она подвинула стул вперед и положила локти на колени. — Иллюзия — это реальность. Он сам ее создает. Верь в совершенство, и мы его достигнем.

— Ты правда так думаешь.

— Да, — в ее глазах появилось что-то похожее на пыл, и я впервые задумался, кто из нас испытывает большее умственное напряжение. — Подумай о том, кто он такой, — продолжила она. — Человек? Нет. Даже не примарх. Он — идея. И эта идея находится в головах миллиардов людей, каждый из которых живет, работает и сражается. Имело бы значение, если бы он никогда не существовал? Возможно, нет, если бы концепция существовала. Они сражаются за Ангела, умирают за него, и продолжают это делать. Единственное, что могло бы их остановить, это если бы они уничтожили идею.

— Ничто не может сделать этого сейчас.

— Я не уверена. Ты пишешь убедительно. То, что ты раскрыл, опасно.

Я резко поднял на нее глаза.

— Что ты знаешь о том, что я раскрыл?

Она закатила глаза.

— Я прослужила на флоте достаточно долго, и я не совсем глупа. Ты думаешь, я никогда не спускалась на нижние палубы? Думаешь, я никогда не разговаривал с слугами на орудийных палубах? — Она покачала головой. — Разница лишь в том, что для меня это не имеет значения. Имеет значение лишь выживание. Выбраться с другой стороны. Нам нужно верить.

Я почти начал восхищаться ее целеустремленностью. Я не мог притвориться, что она не права — я читал истории Долгой Ночи.

— Я обещал ему, что буду держать это в секрете, пока не закончится Крестовый Поход, — ответил я. — Можешь расслабиться.

Видера бросила на меня презрительный взгляд.

— Слишком опасно, — сквозь зубы сказала она, затем откинулась на спинку кресла и сцепила руки за головой. — Ты должен уничтожить свою работу, сейчас же. Она никогда не должна быть прочитана.

Теперь была моя очередь смотреть на нее с презрением.

— Ты привела меня сюда! — воскликнул я. — Ты заставила меня начать.

— Да, и я жалею об этом каждый день.

Я пренебрежительно покачал головой.

— Я завершу свой труд. Запишу все, что знаю. О легионе и его повелители. И ты ничего не сможешь действовать — я действую под его защитой.

— Это пока.

Я рассмеялся.

— Ты думаешь, он передумает?

Видера поднялась.

— Ничто не вечно, — сказала она. — Кроме одной вещи. Мира, который мы строим. Некоторые из нас уже становятся его слугами, потому что видят дальше ближайших горизонтов. Примархи — всего лишь инструменты. Однажды они станут воспоминаниями. Вот что волнует меня сейчас.

Она верила в каждое слово. Мне стало более чем неуютно. Я так долго считал, что Видела была очарована самим Сангвинием, захвачена его реальным присутствием, но теперь стало ясно, что речь всегда шла о возможностях. Конечно, она очарована, но тем, что она могла сделать, а не тем, чем он был. Летописцы должны быть слугами Империума, теми, кто безропотно ведет летопись его восхождения к господству. Мы не должны формировать это господство.

Но я ничего ей не сказал. Я позволил ей уйти.

Когда она ушла, я посмотрел вниз на то, что писал. Я увидел слова Яктона Круза на листе. Он был напыщенным, увядшим старым воином, но я не думаю, что он ошибался.

То, какие они сейчас, когда-то был он. И кем они были тогда, сейчас стал он сам.

Это должно стать известно.

Поэтому я