Продавец фокусов - Саша Антонова

Чайник вскипел, и баба Вера разлила всем в чашки крепкой заварки, на десерт подала мятные пряники. Мы потягивали чай и молчали. Похоже, что след Продавца фокусов утерян, и нам никогда не найти второй Грааль.

— Разве можно умереть от страха? — встрепенулась Любаша. — Неужели, мадам Ренар до смерти боялась лягушек?

— А вот и новый труп! — всплеснула руками баба Вера и осуждающе поджала губы.

— Не думаю, — покачал головой Илья. — Я где-то читал, что бывают ядовитые лягушки. В Южной Америке водятся «кокои», их яд используется местными индейцами для изготовления отравленных охотничьих стрел. Человек может умереть, просто прикоснувшись к ней. Куприян, скорее всего, тоже умер от редкого яда, поймав новую лягушку рядом с фикусом. По словам Виктора, Доктор принес ее накануне в баночке, и дверь в оранжерею открыл, скорее всего, он. То есть убийство Куприяна на совести Семена.

— Вот, ведь, фигня какая, — расстроился опухший Скелет. — Выходит, фикус — это вовсе не фокус! Зря мы его американцам продали.

Любаша заерзала на табуретке, а Илья хлопнул себя по лбу, достал из кармана брюк газетный сверток с калымными деньгами и протянул его Виктору.

— Ты извини, но я не Продавец фокусов. За Любовь расплачивайся не со мной.

— Да понял я, понял, — усмехнулся щербатым ртом Витя. — Ты эти деньги девушкам отдай.

Мы с Любашей синхронно покраснели и засуетились, разливая всем по новой чашке чая.

— А чем кончился бой? — ловко сменила я тему разговора. — Много жертв?

Баба Вера ахнула и расплескала свой чай. Все посмотрели на меня с осуждением.

— Да нет, — поморщился моей бестактности Скелет. — Кольку только шальной пулей убило, и Доктора придавило насмерть здоровенной пальмой. А остальные живы. Свалим все на разборку с Солнцевской группировкой. Никто и расследовать не будет… Кстати, — вскинул он руку с часами. — Нам уже пора. Надо съездить проверить, как там дела.

— Витя, ты не боишься, что тебя опять в ловушку поймают? — ехидно поинтересовалась я.

— О, нет! — вместо него ответила Любаша и ласково посмотрела на своего милого. — Ты, Маша, в полуобморочном состоянии была, потому и не помнишь: после боя, когда мы в пикап Ильи загружались, охранники скандировали на прощание: «Скелета — на царство!».

Мы проводили молодых. Мужчины торжественно жали друг другу руки и братались, как участники Сопротивления. Баба Вера растроганно обхватила покатые плечи Виктора, пообещала накормить его в ближайшем будущем своим фирменным тортом «Наполеон» и благословила на новые ратные подвиги. У Любаши уже был царский вид. Она снисходительно чмокнула меня в щеку и сказала, что первым делом надо подремонтировать оранжерею, а остальным хозяйством она займется позже.

Любопытная соседка Варвара Ивановна с большим удовольствием наблюдала выход Любаши и Виктора из нашей квартиры через дверную щель. Расставание было долгим и трогательным.

Баба Вера махала им ладошкой и тихонько шептала мне на ухо:

— Утром, часов в девять, приходил мужчина. Назвался Николаем Михайловичем. Спрашивал, все ли у нас в порядке. Сказал, что у него какой-то прибор обнаружения барахлит. Я ему ответила, что с тобой все нормально, и будить тебя не стала. Он мне не понравился, скользкий какой-то, и след губной помады возле уха.

— Маша, — повернулся ко мне Илья, бдительно наложив все засовы входной двери. — Поехали ко мне, с родителями познакомлю. А?

— Поезжай, поезжай, — одобрила идею баба Вера. — Посуду я сама домою. По дороге загляните к Георгию Германовичу. Он просил просмотреть кое-что из бумаг Петра Силантьевича для своих мемуаров. Так я все нашла в кладовке.

Тетушка вынесла из своей комнаты стопку толстых ученических тетрадей в клеенчатых обложках. Записи покойного супруга не отличались опрятностью. Тетради были изрядно помяты, засалены и распухли от дополнительных листочков и загнутых страниц.

По московским понятиям, добросердечный пенсионер Георгий Германович жил рядом, буквально за углом, в районе станции метро «Динамо». По дороге я устроила Илье допрос с пристрастием и выяснила, что с фотографом Иваном он познакомился случайно на фотовыставке неформальных фотографов. Ему очень понравились работы покойного, в то время еще живого. А поскольку Илья работает в журнале «Гео», то ему пришла в голову мысль организовать выставку фотографий самодеятельных художников под эгидой журнала. Вот он и собирался обсудить с Иваном этот вопрос в тот злополучный вечер.

Машина въехала во двор, миновав ажурный дом, и остановилась возле шеренги гаражей-ракушек. Мы долго целовались и почти совсем забыли, зачем нас занесло в эти края.

Пенсионер жил на восьмом этаже. На наш звонок долго никто не открывал. Но, судя по тому, что где-то в недрах квартиры перекрикивались два голоса, хозяева были дома. Наконец, защелкали замки, зазвенели цепочки, и дверь распахнулась. В дверном проеме стоял высокий худой мужчина в растянутом морском тельнике, застиранных джинсах и стоптанных кроссовках на босую ногу.

— Здравствуйте, — робко протянула я стопку тетрадей. — Вот, баба Вера просила передать записки Петра Силантьевича. Он мой дядя.

— Проходите, — строго сказал бывший начальник, пресекая наши попытки тут же откланяться. — У меня водопроводные проблемы, нужна мужская помощь.

Хозяин гостеприимно подал нам для пожатия правый локоть, так как его ладони были выпачканы чем-то черным. В руке он держал разводной ключ. Георгий Германович шагнул в сторону, и мы очутились в прихожей, наполненной вешалкой с богатым выбором ватников, курток, спецовок, плащей и головных уборов. На глаза мне попались велосипед, лыжи, ящики, чемоданы, спортивная сумка, из которой торчала черная длинная пакля, похожая на бутафорский парик, набор зонтов и прочие вещи, столь необходимые в хозяйстве.

Откуда-то из глубины длинного коридора донесся натужный кашель заядлого курильщика.

— Здрасьте! — на всякий случай крикнула я.

— Это — Боцман, — почему-то развеселился пенсионер. — Пойдемте познакомлю.

Он привел нас по коридору в кухню, сверкавшую холостяцкой лаконичностью и мужским разгильдяйством. На фоне холодильника доисторической марки «Зил», заляпанной плиты, пластиковых шкафчиков и стола, заваленного грязной посудой, газетами, книжками и слесарным инструментом, выделялась инородным телом клетка с крупным попугаем. Никакого Боцмана на кухне не было.

— Здравия желаю! — поприветствовал хозяин птицу.

— Выбрать брам-стеньги! — зычно крикнул тот хриплым басом.

От этого человеческого голоса я вздрогнула и спряталась за Илью. Попугай косил на нас глазом и, похоже, ухмылялся во весь клюв.

— Вот — Боцман — мой жилец, — на полном серьезе представил нас друг другу Георгий Германович. — Он залетел ко мне в открытую форточку в конце августа и остался жить. Я развесил объявления в округе, но никто не откликнулся. Боцман — весьма колоритная личность, интеллектуал с морским образованием. Иногда меня посещает шальная мысль, что душа какого-то моряка превратилась в птицу, уж больно он сообразителен.

Попугай был когда-то белого цвета, а сейчас его перья пожелтели, как старая бумага, клюв, похоже, стесался, но хохол воинственно торчал на макушке. Одна лапа поджимала изувеченные пальцы. Боцман крутил головой, впиваясь в нас то одним глазом, то другим.

— Окрестить шелбаком! — завопил попугай.

— Он что, ругается? — обиделась я.

— Нет, это комплимент, — веско заверил нас хозяин. — Он вас, молодые люди, признал. Шелбаками называли в старину моряков, которые перешли экватор, то есть люди, принятые в морское братство Нептуна по всем правилам. Поздравляю, отныне вы — шелбаки.

— Премного благодарна! — присела я перед клеткой в книксене, а Илья встал «во фрунт», и приложил руку к виску, по-военному отдавая Боцману честь.

Я разглядывала бывшего начальника Петра Силантьевича с плохо замаскированным любопытством. На пенсионера Георгий Германович никак не тянул. Сухой, жилистый, с копной седых волос, стянутых на затылке в хвостик, он легко двигался по кухне, наводя мужской порядок в хозяйстве. Крупные черты лица с пронзительными глазами сохранили былую привлекательность. Я представила его в молодости и позавидовала женщинам, которых он любил. Было в нем нечто демоническое и обаятельное. Жар неперегоревших страстей искрился вокруг него силовым полем. Он чем-то напоминал Сальватора Дали без экзотических усов. Мне показалось, что мы уже знакомы с ним тысячу лет.

— Ну, раз Боцман признал вас, это надо отметить! — провозгласил хозяин и попросил его называть просто Георгом, чтоб без претензий на солидность.

Илья засучил рукава по локоть, вооружился крупными плоскогубцами, и они вдвоем докрутили гайки на водопроводном кране. Георг поставил на газ закопченный чайник, сгреб в сторону газеты и книги и сложил в раковину грязную посуду со стола. Я пристроила на подоконнике среди пустой стеклотары из-под майонеза записки Петра Силантьевича, и мы с Ильей дуэтом приступили к мытью засохших чашек и тарелок. Гостеприимный хозяин взял на себя ответственность и настругал по-походному хлеба и докторской колбасы. Порыскав в шкафчиках, Георг обнаружил банку с маринованными огурцами. По всему чувствовалось отсутствие заботливой женской руки. Знай об этом баба Вера, она бы ужаснулась, и взяла его на довольство.