Светлые века - Йен Р. Маклауд

Рука Дорин, лежащая на коленях, тайком подергивалась, и я поначалу решил, что это нервное, а потом увидел, что она сжимает болекамень, чьи почти стертые грани тускло поблескивали, как гравий на дне источника. В Истерли на эти штуки был немалый спрос, как и почти на все прочее.

– Он поможет, если беда-а или та-акое, о чем потом все говорят. – Она моргнула подведенными глазами и протянула мне болекамень. – Са-ам потрогай, а-а?

Я раньше никогда не прикасался к этим штукам. Болекамень был гладким, теплым и… да… немного успокаивал. Все равно что положить ладонь на голову дружелюбного пса. Но выпивка была лучше. Я к ней вернулся.

– Ты откуда?

Кажется, я ей рассказал. Вероятно, ей так же трудно было понимать мой акцент, как мне – ее, но, в отличие от Сола, которого интересовали только выдумки на сельскую тему, Дорин, похоже, и впрямь увлекла моя болтовня о вересковых пустошах, фабриках и ритмичном грохоте под землей. В какой-то момент я обнаружил, что мне надо встать и отлить. Я побрел к выходу – по пути задел стол, от чего сидевшие там хором завопили – и снаружи прислонился к стене, которая как будто подходила для моих целей наилучшим образом. Закончив, я повернулся, пошатываясь, и увидел, что Дорин тоже вышла и как раз поправляет юбки.

– Гульнем, а-а?

Я украдкой посматривал на бледное лицо Дорин, когда мы, держась за руки, проходили мимо освещенных витрин. Было трудно определить ее возраст. Ее одежда намекала на молодую женщину, которая пытается выглядеть старше. Но кем бы она ни была, она удерживала меня от падения, пока я болтал о подменышах в хрустальных домах, и розовая летняя луна плыла над крышами.

– Жутенько, не на-адо о та-аком. Как ба-айки про Старину Джека, что бродит ночью…

Я чуть не упал, заглядывая ей в лицо.

– Старина Джек? – Мы были одни в глухом переулке. – Что ты знаешь про… – Я сдержал отрыжку и прислонился к замшелому кирпичу в поисках опоры. – …про Джека? Расскажи…

Но Дорин прижалась ко мне, словно заглушая дальнейшие вопросы.

– А-а может, перейдем к тому, что тебе понра-авится? – проворковала она.

Запахло дешевым бархатом, джином, потом, нафталином, и моя безвольная рука коснулась чего-то мягкого. В переулке было слишком темно, я ничего толком не видел, но уже начинал понимать, что к чему.

– Тебе на-ада, я зна-аю, на-ада.

Мою руку направили вниз, к той части женской анатомии, которую мне доводилось изучать только на классических скульптурах, и я едва ли ожидал, что она окажется волосатой и влажной. Не успел я оправиться от удивления, когда Дорин взялась за пряжку моих брюк, а потом ее пальцы проникли внутрь и нащупали эрекцию, которой, конечно, не случилось бы, если бы мне хватило времени все осмыслить. С прочими тонкостями было покончено быстро, поскольку Дорин с удивительным мастерством приоткрыла нужные места в своем наряде. Полная лондонская луна висела у нее над плечом, окаймляя розовым и золотым черепичные крыши домов, которые тянулись через Истерли к Ашингтону, сомкнув ряды, спина к спине. Вообразив, что именно так люди поступают в подобных случаях, я попытался ее поцеловать, но получил оплеуху. На этом мы закончили.

– С тя девять пенсов, та-акая та-акса.

О чем бы она ни говорила, я всегда улавливал намеки на деньги. Повисшая над дымоходами луна теперь казалась удовлетворенной, и действие алкоголя проходило. Я знал о проститутках – в Истерли было невозможно с ними не столкнуться, – но до того момента не понимал связи между ними и тем, чем мы занимались с Дорин. Приняв мое недоумение за попытку поторговаться, Дорин затеяла односторонний спор, в ходе которого выкрикивала в мой адрес вещи, понятные если не в деталях, то по сути. Целых девять пенсов – больше, чем у меня осталось после бара, и я с радостью вывернул карманы и стерпел на удивление сильный удар в плечо – последний выпад Дорин, – лишь бы избавиться от нее.

Я побрел обратно к Кэрис-Ярду, поднялся по ступенькам и приставным лестницам. В нашей комнате под крышей Сола в его привычном уголке не было. Я постоял немного под аркой, чувствуя себя куда более одиноким, чем за все время после прибытия сюда. Передо мной был он. Лондон. Халлам-тауэр высилась, как обычно, сверкая из-под туманной вуали. Гильдмастера и гильдмистрис спали в своих домах. Бедняки – в лачугах. Тайдсмит. Сортировочная Степни. Доклендская телеграфная станция. Подъемные краны. Дымоходы. Далекие белоснежные холмы Края Света. Бормочущие телеграфные линии. Даже вельграндмастера в своих дворцах. Шпили церквей и бесчисленные, нескончаемые фабрики.

Однажды летним утром, когда мы бродили по тихим рынкам в Хаундсфлите, Сол выглядел непривычно подавленным. Я чуть успокоился, когда мы возвратились к грохочущим трамвайным путям на Докси-стрит, где грузные гильдейцы, одетые несообразно жаре в костюмы, шляпы и галстуки, топали мимо, не замечая нас. Затем мой друг без объяснений свернул на более тихую улочку. В дальнем конце тупика, за плешивой изгородью из неухоженной бирючины, стоял дом с остроконечными фронтонами. Свернув в переулок рядом с мусорными баками, он открыл заднюю калитку и, нырнув в лабиринт нижних юбок, развешанных на веревках для стирки, добрался до коричневой кухни. Женщина, одетая лишь в жилетку и шаровары, готовила чрезвычайно поздний завтрак.

– Мы еще не открыты… – тут незнакомка осеклась, увидев Сола, взвизгнула и подбежала обниматься. – Сол Даксбери! Где ты шлялся?! – Она с восхищением изучила моего друга. – Ты стал таким взрослым! Чем ты занимаешься?

Я стоял и смотрел, как Сол и эта женщина похлопывали друг друга по плечам и восхищались друг другом. Даже в таком растрепанном виде она была очень хорошенькой, с черными кудрями и нежной белой кожей. Я прикинул возраст и решил, что она никак не могла быть его матерью.

– Полагаю, ты пришел повидаться с Маман, – наконец сказала черноволосая, пока мой разум перебирал все возможные варианты. Кем же она была – актрисой, проституткой, танцовщицей? – Ищи ее наверху. Как всегда.

Лестница, лестничная площадка. Воздух наполнился запахом старых, грязных ковров и затхлой туалетной воды, и через эту смесь просачивался резкий, лекарственный душок чего-то горелого. Сол легонько постучал в дверь в дальнем углу верхнего этажа.

– Я же тебе сказала… – начал кто-то дрожащим голосом.

– Это я, Маман… – Он осторожно шагнул внутрь. – Сол.

– Мой дорогой! – Крупная женщина в ярком халате взмыла с кушетки у окна в захламленной комнате, чтобы обнять гостя, захлебываясь смехом. Они вдвоем какое-то время извивались и дергались, как бойцы