Крик волка - Андрей Михайлович Дышев

Он встал на колени и принялся подкачивать воздух в бачок лампы. Я искоса наблюдал за ним. С гулом из форсунки вырвалось пламя. Бленский принялся его регулировать и нечаянно загасил.

– Тебе только с покойниками общаться! – покачал я головой. – Быстрее, Бленский, времени нет!

Он, конечно, не понимал, почему времени нет, он не мог знать о том, что я почти довел до дверей морга прокурора, но тот, подлая душа, сумел вывернуться, и сейчас наверняка поднимает по тревоге роту спецназа, требует обыскать всю территорию госпиталя и найти особо опасного преступника.

Бленский стал обжигать тонкую полоску спайки, а я, пока металл был мягким, отрывал крышку ломиком. Мы возились с гробом минут десять или даже больше. "Преисподняя" наполнилась удушливым запахом горячего металла. От огня лампы воздух в ней нагрелся, как в парной. Я уже стащил с себя куртку, но крупные капли пота продолжали стекать по груди, падать на пол, и цементный пол вокруг гроба покрылся темными пятнами.

– Готово, – сказал Бленский, закручивая пламя.

– Тогда хватайся за крышку, – сказал я. – Чего уставился на меня? Страшно?

Мы взялись за крышку и стали ее поднимать. Бленский кряхтел, прикусывал губу, показывал язык, словом, трудился вовсю. Крышка, наконец, оторвалась от гроба. Мы опустили ее на пол. Я выпрямился, посмотрел в гроб и едва не вскрикнул от неожиданности. Мертвец!

– Черт вас подери! – с облегчением выругался я мгновение спустя, присмотревшись внимательнее. – И тут не могут без конспирации обойтись.

В гробу лежало пухлое чучело человека, точнее, пятнистая форма – куртка и брюки – туго набитая начинкой.

– Ну-ка, давай этого парнишку вытащим, – сказал я Бленскому, который от удивления никак не мог закрыть рот и оторвать взгляда от чучела. – И отнесем его в туалет.

– К-куда? – не понял Бленский.

– В туалет!! В сортир, черт тебя подери! – крикнул я. – Проснись, включи мозги, пока я тебе их не продырявил!

Я взялся за "ноги", Бленский – за "плечи". Чучело тянуло не меньше, чем килограммов на пятьдесят. Пятясь спиной, я вышел в коридор. Бленского заносило, ноги его подкашивались, и он принялся обтирать собой покрытые побелкой стены. Перед самым туалетом чучело выскользнуло из его рук, и к унитазу я дотащил его один.

– Чудеса, – пробормотал Бленский, глядя, как я, расстегнув несколько пуговиц на куртке, вытащил из нутра полиэтиленовый пакет с сероватым порошком, подкинул его на ладони и поднес к лицу Бленского.

– Вот так-то, некрофил, – сказал я. – А знаешь ли ты, что это такое?.. Нет, не стиральный порошок, и не удобрение. Это героин, Бленский. Чистейший героин.

Я вогнал пальцы в пакет, разорвал его и высыпал содержимое в унитаз.

– Не стой, помогай мне! Раз-два, вскрыл, высыпал, взял новый. Ясна задача?.. Кто это там гремит?

Мы оба замерли, прислушиваясь. С противоположного конца коридора доносился громкий стук.

– В дверь ломятся, – прошептал он.

– Это прокуратура, – убедительным голосом ответил я. – Все, Бленский, твоя песенка спета. От наркотиков ты не отмоешься до конца своей жизни, учитывая, что она будет чрезвычайно короткой.

– Дверь заперта? – спросил он меня и посмотрел так, словно молил о пощаде.

– Да, но это не остановит солдат, если они начнут брать морг штурмом.

– Что же делать? – плаксивым голосом произнес он.

– Иди к двери, требуй, чтобы не мешали работать.

Он выскочил в коридор, подбежал к двери, откашлялся и, стараясь говорить сердито, спросил:

– Кого там принесло?

– Это полковник Довгий из прокуратуры, – услышал я голос из-за двери. – Откройте, пожалуйста!

– Посторонним вход воспрещен!

– Мне надо только спросить у вас…

– Не мешайте работать! Мы готовим к отправке тела убитых. Зайдите через три часа.

– Я хочу вас предупредить, – не унимался Довгий, – что у вас могут быть неприятности, если вы не откроете мне.

– Я занят! – отчаянно крикнул Бленский и, повернувшись, посмотрел на меня. Я кивнул, мол, правильно говоришь, продолжай в том же духе.

– У вас нет посторонних? – спросил Довгий и снова ударил по двери, похоже, ногой.

– Нет, одни покойники, – ответил Бленский. Вот жук, подумал я, еще шутить пытается.

– Я сейчас позову начальника госпиталя, – пригрозил Довгий. – И нам придется говорить в иной обстановке.

Голос за дверью смолк. Похоже, Довгий в самом деле пошел за начальником госпиталя. На цыпочках подлетел ко мне Бленский.

– Господи, я пропал! – заскулил он. – Если он приведет начальника, я не имею права не открыть. Что же делать? Что делать?

Он заламывал руки и с надеждой смотрел на меня, как обвиняемый на судью, которому предстоит вынести окончательный приговор. Я оттолкнул его, подошел к двери, пригнулся и посмотрел в щель. Метрах в двадцати от входа стоял солдат с повязкой и штык-ножом на поясе.

– Так я и знал, – вслух подумал я, зашел в "преисподнюю", сдвинул край жалюзи в сторону. Еще один солдат сидел на корточках в тени дерева. Рядом со мной засопел Бленский.

– Видел? – спросил я его. – Обложили. Уйти уже невозможно.

– Надо быстрее выкинуть весь порошок! – взмолился Бленский. – Пожалуйста, давай выкинем его к чертовой матери! Сейчас припрется начальник госпиталя.

– Да, – кивнул я. – Мне кажется, что ты сразу же отправишься за решетку. Что касается меня, то я врать прокурору не буду, и честно расскажу им все, что мне известно.

К моему величайшему изумлению Бленский грохнулся передо мной на колени, сложил свои синие ладошки и плачущим голосом заговорил:

– Умоляю! Умоляю! У меня двое детей, нам сейчас квартиру в Подмосковье дают. Я завязываю с этими делами! Никогда в жизни больше заниматься этим не буду. Я умоляю тебя – не выдавай! Что для этого надо сделать? Я все сделаю, все что захочешь.

– Ну ладно, вошь ползучая, – примирительно сказал я. – Согласен. Но если меня возьмут – я расскажу все.

– Да, да! Хорошо, хорошо! – Бленский так энергично закивал головой, что у него, как мне показалось, непременно должны были обломаться шейные позвонки. – Я тебя спрячу. Тебя никто не найдет.

– Ты меня спрячешь в гроб.

Бленский вытаращил на меня свои и без того выпученные глаза, приоткрыл рот.

– Куда-а-а? – одними губами прошептал он.

– В гроб, – повторил я. – На место этого чучела. Накроешь крышкой, заколотишь ящик и отправишь на "Черный тюльпан". Чего ты вылупился на меня? Что тебе не понятно?

– Все понятно, просто… я подумал… в гробу прятаться…

Все правильно понимал Бленский. Ложиться живому человеку в гроб – дело не самое приятное, но я решил играть до конца в эту дикую игру, которую мне навязали два года назад.

Мы вложили гроб в ящик. Я с содроганием посмотрел на цинковое ложе, выбил ногой маленькое стеклянное окошко,