Красная ворона - Ника Созонова

Я выключила газ под недожаренным блюдом и выскочила в коридор. Но в гостиную меня не пустили. Дверь была заперта, а под дверью слонялся Маленький Человек.

— Только что вошел Снежи, — объяснил он. — Потом моя очередь. Первой была Ханаан, она уже вышла.

— И как она?

— Подавлена и молчалива. Делиться увиденным не стала: подозреваю, показанное Кайлин резко отличалось от золотого треножника и купания в Кастальском ключе.

Я прислушалась, но из-за прочной дубовой двери не доносилось ни звука. Томиться пришлось недолго: Снежи выскочил минут через пять. Он выглядел растерянным и слегка ошалелым. Маленький Человек, ободряюще похлопав его по плечу, скрылся за дверью.

— Ну, как?

— После, Рэна. Нужно все переварить, уложить в голове. Обещаю, что поделюсь!

В каком настроении из гостиной вышел Маленький Человек, я рассмотреть не успела: следовало торопиться, учитывая краткость визитов Кайлин. И без того я была последней.

В гостиной сделали перестановку: большое зеркало в старинной бронзовой оправе, стоявшее у стены, теперь было в центре. За ним угадывалась кушетка, на которой, по всей видимости, лежала в забытьи Як-ки.

— Встань перед зеркалом, Рэна, — велел Рин. Он был собран и строг. — Просто смотри в него, ни о чем не думая. Будет что-то вроде слайдов, мутных, неразборчивых. Но ты уж напрягись, чтобы понять, о чем речь. Когда увидишь собственную физиономию, это будет означать, что сеанс окончен. Следует, не задавая вопросов, быстро очистить помещение.

Я хотела сказать, что собственную физиономию вижу прямо сейчас, но прикусила язык. Физиономия была не моя. Хотя и похожа. Девица в старушечьей длинной кофте и бесформенной юбке до колен испуганно взирала на меня из мутного стекла. Видение быстро сменилось: та же девица, обхватив руками голову и зажмурившись, лежала в какой-то канаве, а над ее головой что-то жутко выло. "Бомбежка!" — догадалась я. Рядом валялся труп коровы с задранными ногами. Затем череда быстро сменяющихся "слайдов" показала колонну женщин, угоняемых в Германию, работу на немецкой ферме, беременность от хозяйского сына-имбецила… Родившийся ребенок был нелюбимым, и его смерть через несколько месяцев от тифа или дезинтерии была воспринята с облегчением… Недолгая радость весны 45-го и снова плен, уже советский, по сравнению с которым немецкий показался санаторием… Лагерь под Воркутой, лесоповал, сорокоградусные морозы, цинга и дистрофия. И наконец, смерть от побоев и истощения в двадцать шесть лет…

Когда зеркало замерло, и на нем обрисовалось одно недвижное и очень белое лицо, я не сразу поняла, что это мое отражение. Поняв, молча вышла из комнаты.

Было на редкость тяжко. Не хотелось никого видеть и ни с кем разговаривать. Ощущение пылинки, песчинки, одной из миллионов, раздавленной гигантским механизмом зловещего государства, пригибало и давило. Вот откуда, оказывается, моя робость и неуверенность, ощущение собственной неяркости и ничтожности. Меня просто стерли в лагерную труху. Какая там уездная дворянская барышня с ее французскими романами и мечтами!..

Промежуток между двумя воплощениями — лет сорок, следовательно, душа — ко всему прочему — совсем сопливая, глупая и неумелая. Спасибо, хоть не два-три года…

Остаток дня и весь следующий день я просидела в своей комнате, заводя любимую музыку: Пинк Флойд, Вебера, Моцарта и Шнитке.

Вечером в дверь осторожно поскребся Снежи. Поколебавшись, я впустила его.

— Только не жди ответной исповеди. Слушать могу, говорить — нет.

Снешарис поведал, что в прошлой жизни был женщиной. Талантливой пианисткой, блестяще образованной горделивой красавицей, из потомственных дворян. Только время ей выпало такое, когда дворянство следовало скрывать, а талант, горделивость и независимость были смертельно опасными качествами. В самом расцвете — красоты, успеха, вдохновения — когда ее концерты собирали полные залы, поклонники заваливали цветами, лучшие мужчины признавались в любви, она загремела в лагерь. Шел 49-й год, мать, к несчастью, была еврейкой. В лагере она продержалась меньше трех месяцев. Там нельзя быть гордым — сотрут, размажут по грязной земле. Приходится выбирать между бесконечными унижениями и смертью. Она выбрала второе: так сопротивлялась охраннику, пытавшемуся ее изнасиловать, что тот, в бешенстве, избил ее ногами, и через день, не приходя в сознание, она умерла.

— Где находился лагерь, не помнишь?

— Где-то под Воркутой, — увидев, как изменилось мое лицо, Снежи выдохнул: — И ты была там?..

— Да. И знаешь, я тебя помню.

В череде показанных Кайлин слайдов был один, где я пыталась поддержать и даже немного подкормить женщину, попавшую в наш барак с новым этапом. Она была непохожей на всех, непривычно красивой — даже исхудалая, закутанная в лохмотья, с черными подглазьями. Ни о чем не просила, не жаловалась, молчала, уйдя в себя. Жалкие кусочки хлеба, что я порой протягивала ей, брала без единого слова. Ходили слухи, что она из мира искусства и даже была известной. Таким проще в лагере: их берут в концертную бригаду, а это не лесоповал, да и пайка больше. Но, опять-таки по слухам, она отказалась играть со сцены. От гордости или от слабости, бог весть. Она ни с кем не сдружилась, не разговорилась, и, когда вскоре погибла от сапог зверя-охранника, о ней почти никто не жалел. Разве что я вздыхала украдкой: погибла заморская жар-птица, диво дивное, растерзанное стервятниками…

— И я тебя сейчас вспомнил, Рэна. Ты практически не изменилась.

Я поведала Снежи свою историю — серенькую и трагичную. Он помолчал, сочувствуя, потер в раздумье переносицу. Затем сказал:

— Не расстраивайся, Рэна. В той твоей жизни ты не совершила ни одного поступка, за который могла бы краснеть. А это немало, поверь. Я вот о себе такого сказать не могу. Делиться хлебом с незнакомым человеком, когда сам умираешь от голода — это… это подвиг, наверное?

— Да нет. С другими я не делилась. Просто она была как прекрасная птица — из незнакомого высокого мира.

— Знаешь, я бы мог тебе поведать жизнь Ханаан — она мне исповедалась час назад, стеная и плача. Это бы тебя немало утешило! Но я обещал ей молчать.

— Не была ли она охранницей или медсестрой в том самом лагере? Я где-то читала, что люди странствуют из жизни в жизнь целыми группами. И все, так или иначе, связаны между собой.

Снежи расхохотался.

— А Маленький Человек сидел в соседнем мужском бараке — за то, что был толстовцем или баптистом?.. Нет, Рэна. Хотя это было бы здорово и еще больше всех нас сдружило. Скажи, а Рина в твоей жизни не было?

— Рина не было.