Мгновение — вечность - Артем Анфиногенов

Но спокойствия в душе летчика не было.

После встречи с «мессером», доведшим его на виражах до изнеможения, до полной неспособности ворочать «ЛАГГом», выпадавшим из рук, и до такого ко всему безразличия, что он взмолился: «Только бы все это кончилось!» — после такой передряги что-то в нем надломилось. «Как обухом по кумполу», — признавался он Свете, ей одной открываясь...

Свету, пока он перегонял «ЯКи», из БАО сплавили.

«Согласно приказу двести двадцать семь, — заявил ей комиссар батальона, — беременность военнослужащих карается трибуналом, как членовредительство». Разговор происходил во время ночного привала на марше, когда батальон пылил от центральной переправы в сторону Житкура. Исчезновение Светы прошло незамеченным.

В том, как с ней расправились, крылась опасность и для него: летчик Лубок и боец стартового наряда Михайлова проходили в политдонесениях «в связке». «В. Лубок изнуряет себя этой «дружбой» с рядовой Михайловой», — писал комиссар полка. «Ты, Веня, с Барановым не задирайся», — осторожно советовала ему Света. «Отношения с командиром наладились, будь спок, — успокаивал ее Венька. — Между прочим, с Песковатки», — добавлял он значительно... Нигде так сладко им не жилось, как на окраине Песковатки, в шоферской кабине разбитого «ЗИСа». Кабина грузовика, снесенная взрывом на землю, была без стекол, с тугим пружинистым сиденьем. «Наш вигвам», — называла ее Света. Венька забирался туда сразу после ужина, Света, отрабатывая внеочередные наряды, появлялась позже. «Прошу, сударыня, — раскрывал он перед нею дверцу. — Куда прикажете?» — «В Сарапул, — отвечала Света, расстегивая гимнастерку, неторопливо приготавливаясь к ночной езде. — К маме». Разносолы пятой нормы в виде колбаски и пахучих сыров теперь на ужин летчикам не подавались, они хрумкали огурцы, уминали хлеб с солью, принесенный Венькой из столовой. Звезды, не отделенные ветровым стеклом, смотрели на них прямо, выхватывая из пучины войны, страшной своей неотвратимостью.

Веньку она захватила «на шахте угольной», в донецкой «Коммуне «Степь», куда он в пору весеннего цветения прибыл на пополнение из сталинградского полка ПВО. «Сержант Гордеев? — переспросил новичка Баранов. — Звучит!» — «Сержант Гордеич», — поправил он командира: сослуживцы, обходя фамилию, называли Веньку по отчеству... «Сержант Гордеич... Тоже неплохо», — оглядывал Баранов летчика: галифе с модным напуском, вшитый кант, офицерские сапожки... «Живем артелью, а хочешь селиться отдельно, — пожалуйста, твоя воля...» Венька вырастал в барачном поселке имени летчика Анатолия Крохолева, и отдельная светелка, и кто-то в ней, — может быть, настырная толстушка-проводница вагона, которым он ехал на фронт, или та, в старомодной шляпке с вуалью, несмело переступающая порог, — это мечтание, меняясь в деталях, тревожило его неотступно. «Я со всеми», — сказал Венька покорно. В холупе, куда привел его Баранов, на полу лежали матрацы, набитые соломой. Ему досталось место посередке, между Пинавтом и Мишкой Плотниковым. На рассвете раздался взрыв и задрожали стекла. Венька вскинулся, больше никто не поднялся. «Станцию бомбят, — определил на слух Пинавт. — До станции километра три...» Баранов, недовольно мыча, перевернулся, натянув одеяло на голову. Пинавт, прислушиваясь к гудению, стал угадывать разрывы. «Бах!» — взмахивал он рукой, и за окном гремело. «Бах!» — командовал Пинавт, и летчики, видя, каким могуществом наделен их маленький, голый по пояс, товарищ, сонно дыбились...

В первом же вылете зенитка изрешетила фюзеляж за спиной Веньки, но когда и как, он не понял. Стоянка сбежалась: «Врезал фриц!», «По касательной, по касательной...», «Залатаем к обеду, будет лучше нового!». Не вид драных пробоин, опоясавших кабину, но мысль о том, что все это после обеда повторится, ужаснула Веньку. «Подставили, — думал он, — если бы не вернулся, никто бы и не почухался...» И комбинезон ниже плеча был пропорот осколком, и гимнастерка задета... Вместе с жалостью к себе летчик испытал злость. Он не знал, на кого ее оборотить, — на румяного ли Баранова, на немца-зенитчика, управляющего счетверенным «Эрликоном», на механика, плохо выметавшего из кабины пыль... все ему было нехорошо. Приступы злобы искажали его остроносое лицо, он замыкался, уходил в себя с выражением человека, хлебнувшего уксуса. Однажды на взлете, когда весь свет был ему немил и он делал то, чему научен, плавно пуская машину с тормозов, он увидел впереди и сбоку солдатку с белым флажком стартера. Сделав флажком разрешительный жест, она опустила голову, потупилась. Не ведая, что происходит с летчиком, она ему не повелевала, а, скорее, отдавала честь, салютовала... И он в ответ улыбнулся и взлетел легко. На втором развороте, пристраиваясь к Баранову против солнца, ничего, кроме командирской машины, не видя, он забыл хор ангелов, прозвучавший в его душе... Потом он снова грянул в момент уныния... Так продолжалось до Новочеркасска, до аэродрома Хутунок, где повредившийся в уме воентехник гонял на штурмовике «ИЛ-2» по летному полю, — хвост трубой, в облаках пыли, — укладывая очередями из пулеметов и пушек всех, кто пытался накинуть на него смирительную рубаху... Спасаясь от безумца, он кинулся в капонир, и стартер Света, туда же загнанная, его узнала...

Поутру, садясь в кабину, он почувствовал запах полыни: букетик из серых степных трав был приторочен к борту белой киперной лентой. «Ты так улыбнулся», — вспоминала Света позже, в Песковатке, мелькавшие перед ней на взлете лица летчиков, однообразно отрешенные, с выражением готовности ко всему...

Песковатка, Песковатка...

Час назад Баранова и Амет-Хана послали на Нижне-Чирскую, где наблюдается активность тылов, возможна перегруппировка сил. Туда же, в интересах фронта, направлены опытные разведчики на «ПЕ-2».

Хорошему разведчику — хорошее прикрытие.

— Гордеич, — негромко окликнул тьму землянки адъютант, посланный с КП.

«Куда?» — обмер Венька в углу, на соломе, и медлил, страшась встречи с городом: на самый Сталинград, исхоженный Лубком в дни увольнений, его еще не посылали.

Заплавное — вот какая цель поставлена паре Лубок — Пинавт.

— Заплавное?! — воскликнул Пинавт удивленно. — На левом берегу?

— Заплавное, — подтвердил старшина Лубок. — На левом...

Когда он отбывал за «ЯКами» в тыл, самовольная переправа бойцов на левый берег пресекалась угрозой расстрела на месте, без суда и следствия...

— Мы люди не гордые, — сдерживал Пинавт в улыбке рот, обметанный простудой.. — На Нижне-Чирскую не заримся... над территорией противника... зачем?.. Нас свое Заплавное устроит!..

— Ты, Пинавт, не очень... на всю-то ивановскую не ори, — осадил его Лубок, вчерашний курсант Сталинградского авиационного училища имени Сталинградского пролетариата.

Заплавное — это зона... пилотажная зона. Из всех существующих в могучем Отечестве зон, едва ли не единственная привлекательная и желанная — пилотажная, учебная зона: только пройдя ее, курсант становится летчиком. Паспорт на пилотажную зону № 6, что в Заплавном, выдавал сам командир отряда. «Зона, — напутствовал он, — питомник Икаров. Лети, товарищ курсант, и возвращайся домой без блудежки...» Видимость мильон на мильон... Азиатский простор, восточно-степной ландшафт, дополнительный шанс безопасности... Однажды, тренируясь на «Р-5-м» в «слепом полете», под «колпаком», они этим шансом воспользовались, произведя удачную вынужденную посадку... Устранили неисправность, набрали на бахче арбузов, тут же и сами вкусили от низового плода. «Для матушки княгини угодны дыни, а для батюшки пуза надобно арбуза», — приговаривал Венька, сидя на корточках и вспоминая свой приезд в Сталинград, на Вокзал-1, и мимолетную, неправдоподобную, как во сне, встречу, когда, отделившись от своих, аэроклубовцев, приехавших поступать, он безотчетно, как сомнамбула, направился через вокзальный гомон на площадь за мороженым и встретил там... взгляд! Взгляд из-под старомодной шляпки. Взгляд изумления: так — бывает?! И тихой, смущенной, ободряющей радости: да, бывает... «Княгине надобны дыни... Она — княгиня...»

Не в себе, несколько растерянно встречал вчерашний курсант и стажер истребительного полка ПВО знакомую зону, с высоты тысячи метров охватывая панораму прифронтового левобережья, вспышки дальнобойных батарей, прикрытых поредевшим к осени лесочком и державших под огнем Гумрак, бывший аэродром училища. Узкоколейка, порученная истребителям, тянулась по степи, как седая нить. Ее не было не только на полетной карте, — весной ее не было на местности: шпалы, сложенные штабелями, склады-времянки, не разобранные подъемники вдоль полотна указывали на младенчество новорожденной. Большаки и тракты, прежде пустынные, едва прочерченные, выделялись продавленными колеями и выступали резко, — степь как бы старилась от выпавших ей невзгод.

Город темнел вдали страдающей громадой... безмолвно, укоряюще, грозно. Эшелоны через Заволжье пускали к нему ночью. Какой-то состав, пострадавший от бомбежки, проталкивали днем, и командование ПВО попросило поддержки. Задача Лубка и Пинавта — встретить эшелон в Заплавном.