Звездная пыль - Neil Gaiman

Так – в тряской и дребезжащей ведьминой повозке – они коротали неделю за неделей: сама колдунья, ее птица, садовая соня и упавшая звезда.

Глава девятая,

Тесниной Диггори зовется глубокий и узкий проход меж двумя меловыми холмами – высокими и зелеными, где мел прикрыт тонким слоем красноватого дерна и травы, а на деревья почвы едва-едва хватает. Со стороны Теснина похожа на белый меловой порез в ярко-зеленом бархате. Местная легенда гласит, что сей проход меж холмами выкопал некий Диггори, трудясь денно и нощно и используя для работы лопату, перекованную кузнецом Вейландом из лезвия меча по пути из Застенья в глубь Волшебной Страны. Некоторые говорят, что меч этот – не что иное, как великий Фламберг, а другие называют его Балмунгом. Но никто даже примерно не представляет, кто таков сам Диггори, так что возможно, все подобные байки – сплошная ерунда. Как бы то ни было, единственная дорога в Застенье ведет через Теснину Диггори. Каждый путник, пешком он идет или едет на колесах, непременно минует узкий проход меж двух толстых меловых стен, над которыми вздымаются холмы, похожие на зеленые подушки великанской кровати.

В самой середине Теснины, на обочине дороги, виднелось нечто, на первый взгляд напоминающее груду палок и сучьев. При ближайшем рассмотрении делалось ясно, что это сооружение – нечто среднее между большим вигвамом и маленьким сарайчиком с проделанной в крыше дырой, откуда порой вдруг начинал валить серый дым.

Некто в черном уже изучил жалкую деревянную хижинку так подробно, как только возможно за два дня. Он наблюдал за домишком с вершины холма, а когда выпадал случай, подходил и ближе. Наблюдатель установил, что в хижине обитает женщина преклонных лет. Она жила одна и ничем конкретным не занималась; единственным ее занятием было останавливать и исследовать каждую повозку и каждого одинокого путника, проходившего через Теснину.

Женщина казалась довольно безобидной, но Септимус остался последним выжившим мужчиной в своем роду не потому, что имел обыкновение доверять внешнему впечатлению. Он твердо знал, что именно эта старуха перерезала горло его брату Праймусу.

Жизнь за жизнь, гласил закон мести; но, к счастью, в нем не обговаривались способы убийства. По характеру Септимус был прирожденным отравителем. Клинки, избиения и ловушки тоже годились, на худой конец, но пузырек с прозрачной жидкостью, запах и вкус которой полностью исчезал при добавлении в пищу, Септимус считал своим истинным призванием.

К несчастью, старуха не принимала никакой пищи, кроме той, что сама добывала охотой и собирательством. Обдумав идею подложить ей к дверям горячий пирог с начинкой из спелых яблок и смертельных ягод воронца, мститель вскоре отмел ее как непрактичную. Он поразмыслил также, не скатить ли на хлипкий ведьмин домик меловой валун с вершины холма; но тут не хватало уверенности, что камень убьет ее насмерть. Септимус пожалел, что мало занимался волшебством. В его роду передавались по наследству некоторые способности по обнаружению пропавших предметов и людей; еще в арсенале младшего сына имелось несколько мелких магических трюков – немногое, что ему удалось выучить или подслушать за прошедшие годы. Но среди обрывочных знаний не находилось подходящего к нынешнему случаю, когда требовалось вызвать потоп или ураган или ударить в хижину молнией. Поэтому Септимус пока что караулил свою будущую жертву, как кот возле мышиной норки, – час за часом и ночью, и днем.

Вскоре после полуночи, в безлунной тьме, Септимус наконец подобрался к двери домика. В одной руке он держал тигель, а в другой – томик романтической поэзии и гнездо дрозда, набитое еловыми шишками. С пояса лорда свешивалась дубовая палица, утыканная медными гвоздями. Он долго прислушивался, стоя у двери, но изнутри доносилось только ровное дыхание, порой прерываемое коротким храпом. Глаза Септимуса были привычны к темноте, кроме того, хижина четко выделялась на фоне белого мелового склона Теснины. Мститель стоял, прижавшись к стене дома и держа в поле зрения дверь.

Сперва он порвал на отдельные листы свою книжку и скатал всю романтическую поэзию в большой бумажный комок. Комок он тщательно затолкал в щель в стене лачуги невысоко над землей. Поверх бумаги разместились шишки. Потом Септимус открыл тигель, и, подцепив кончиком ножа клубок провощенных льняных полосок, погрузил их в мерцающие уголья на дне. Когда тряпицы хорошенько разгорелись, он бросил их поверх шишек и бумажек и долго осторожно дул на маленький желтый огонек, пока кипа не занялась. Септимус подкормил пламя сухими веточками от птичьего гнезда; костерок потрескивал в ночи, разгораясь и расцветая алым цветком. Сухое дерево стены начало дымиться, и поджигатель боролся с подступившим кашлем; наконец стена загорелась, и он улыбнулся.

Септимус вернулся к двери лачуги и изготовился, подняв свою дубину. Мститель рассудил, что карга или сгорит вместе с домом, в случае чего долг можно считать исполненным, или она почует дым, проснется, перепугается и бросится за дверь; тут-то старуха и получит дубиной по голове прежде, чем успеет сказать хоть слово. Так и так она умрет, и месть свершится.

– Неплохой план, – сказал Терциус в потрескивании горящего дерева. – А когда он ее убьет, можно будет отправляться за Камнем Власти Штормфорта.

– Посмотрим, – отозвался Праймус стонущим голосом далекой ночной птицы.

Пламя быстро охватило деревянную хижину, расцветая желто-рыжими языками со всех сторон. Из дверей никто не появлялся. Вскоре домишко превратился в пламенеющий ад, и Септимусу пришлось отойти назад на несколько шагов от пылающего жара. Он широко, торжествующе улыбнулся и опустил палицу.

Вдруг он вздрогнул от острой боли в пятке. Обернувшись, лорд увидел маленькую яркоглазую змейку, алую в свете огня; она глубоко погрузила острые зубы в задник его кожаного башмака. Септимус взмахнул дубиной, но крохотное создание оторвалось от его ноги и с огромной скоростью исчезло за белым меловым валуном.

Боль в пятке слегка утихла. Если змея ядовитая, подумал Септимус, большинство яда ушло в кожу башмака. Нужно перетянуть лодыжку жгутом, потом разуть ногу, сделать в месте укуса крестообразный надрез и высосать яд. Так рассуждая, он уселся на белый камень и при свете пожара начал снимать башмак. Однако тот не снимался. Стопа совершенно онемела, но Септимус догадался, что она стремительно раздувается. Придется разрезать ботинок, подумал он и поднял больную ногу на уровень колена; на миг ему показалось, в глазах потемнело, но потом лорд увидел, что костер пожара, только что освещавший всю Теснину, совершенно угас. Он невольно похолодел.