Люди Домино - Джонатан Барнс

— Я этого не вынесу… — пробормотал Артур. — Сильверман и Лаэтиция…

Стритер пожал плечами.

— Ты сам видел этого деятеля. Дышит тяжело, запыхался. Похоже, он и одевался-то в спешке. Да он, когда мы вернулись, по яйца в нее засадил и так там и торчал.

Артур мрачно разглядывал изящный узор на ковре — подарок какого-то шейха, чье многосложное имя в данный момент никак не всплывало в памяти.

— Я никак не могу выкинуть из головы образ той несчастной женщины.

— Какой женщины?

Принц жалобно застонал.

— На вокзале.

— А, этой. Ну что поделать — такова жизнь. Сама вызвалась.

— Вряд ли она выбирала такую смерть.

— Ошибочка вышла, Артур. Ошибочка.

— И что, амперсанд на всех так действует?

— Только в слишком больших дозах. Слушай, приятель, амперсанд — это такая особая штука. Он натаскивает население. Готовит его.

— К чему готовит?

— К Левиафану. Не вешай нос, шеф. Это больше чем наркотик. Когда я впервые купил его у Пита на одной пьянке, он в корне изменил мою жизнь. Я и раньше пробовал всякую херню, но это было что-то новенькое. Свет, цвет, кайф, каких не было. Я слышал голос.

— Я никакого голоса не слышал.

— Подожди еще. Со мной наверняка услышишь. Голос мне сказал, что я избран…

— Я этого не вынесу, — сказал принц. — Я верю, что начал видеть, в каком направлении мы движемся, и эта мысль мне не по силам.

— Я знаю, что тебя взбодрит, — сказал мистер Стритер. — Такой торчок будет — ой-ой-ой! — Он залез в карман и, вполне предсказуемо, извлек оттуда тошнотворные атрибуты наркомана — жгут, ампулу, шприц.

— Нет, — пробормотал Артур. — Уберите это. На сегодня хватит.

В голосе Стритера послышались ублажающие нотки.

— Да брось ты, Артур. Только чуток. Неужто не хочется?

Принц выдавил из себя последнее слабое возражение.

— При сложившихся обстоятельствах я не уверен, что это уместно…

— Ш-ш-ш. — Стритер приложил палец к губам. — Ни слова больше, шеф. Хватит ныть. Давай-ка лучше сюда руку.

Артур начал расстегивать пуговицы на манжете левого рукава.

— Не, давай другую. Нужно свежую вену.

Он сделал, что ему сказал Стритер.

— Вот так! А теперь приляг…

Принц вытянулся на кровати и позволил Стритеру вколоть ему новую порцию. Он наслаждался этим необыкновенным чувством предвкушения, щекочущим укусом иглы, успокоительным теплом, растекающимся по венам вместе с амперсандом. Он закрыл глаза и провалился в небытие. Он спал, и снова ему снились мальчик и маленький серый кот.

Он проснулся, чувствуя неприятный холодок пота на теле. Стритер ушел, а телефон у его кровати громко звонил.

Принц протер глаза и потянулся к трубке.

— Кому это там неймется, черт побери?

В трубке раздался странный безрадостный смех и потом низкий хрипловатый голос:

— Привет, командир.

— С кем я говорю?

— Старший инспектор полиции Вертью, командир. И на двусторонней связи сержант Мерси. Мы встречались сегодня утром.

Артур никак не мог понять, как им удалось узнать его личный номер.

— Ты там в порядке? — спросил один из них.

— Благодарю, детектив. Я в полном порядке.

— Я тут подумал. Мы оба тут подумали. О твоей бабенке. Мы, конечно, видели ее по телику. Лакомый кусочек. Такая задастая.

— Мы думали обо всем том, что она ему позволяет делать с собой. О его волосатой жопе на ее лице.

Потом голос второго:

— Мы представляли себе, как они трахаются, командир. Перепихиваются. Пересовываются. Пересасываются.

— Мы ради тебя воображали себе все их грязные проделки, командир. Бились об заклад, кто из них больший распутник. Кому нравится, чтоб погрубее. И кто что куда засовывает.

— Я надеюсь, ты оценишь наши труды, командир. Мы здесь на страже ради тебя. Мы тебя прикрываем.

Разговор был долгим, бесконечно, изобретательно мучительным, и к тому времени, когда полицейские Вертью и Мерси закончили, глаза принца были красны от слез.

20

Мы сидели в Директорате в ожидании чуда.

Безымянный отряд убийц, подчиненных Дедлоку, никого не нашел. Хокер и Бун по-прежнему оставались на свободе, и сам воздух, казалось, потрескивал от повисшей в нем напряженности и усталости.

Я стоял в стороне от других, глядя из кабины мимо иллюзорных туристов в направлении подлинного мира, где за миражом щелкающих фотокамер и пестрых путеводителей змеилась терпеливая очередь из реальных экскурсантов. За ними — огни Саут-Бэнк, неоновый и галогеновый свет реальной жизни.

Я почувствовал чью-то руку на плече.

— У вас усталый вид, Генри.

Это была мисс Морнинг, после схватки она выглядела еще более изможденной, чем обычно.

— Так и есть, — сказал я. — И я начинаю спрашивать себя, а появится ли она вообще когда-нибудь.

К нам подошел мистер Джаспер, излучая самодовольство.

— Верьте мне, — сказал он. — Она стоит того, чтобы подождать.

В этом — если не в чем другом — Джаспер оказался прав. На наших глазах очередь туристов начала с удивлением и завистью расступаться, когда какая-то иностранка протиснулась сквозь толпу и ловко вошла в кабину, словно там и было ее место. Дверь с шипением закрылась, и мы начали двигаться, правда, с некоторым подрагиванием, словно даже сам «Глаз» был приведен в неисправность этой женщиной.

Мы сразу же поняли, что она и есть та, кого мы ждем, что она и есть чудо Джаспера.

Высокая и статная, с гривой черных как смоль волос, она была превосходно сложена, а плавные изгибы ее обольстительной фигуры обтягивал туго подпоясанный плащ, полы которого свободно развевались. Цвет кожи у нее был безупречный, а капля косметики лишь подчеркивала идеальный рисунок ее скул, величественную линию носа, ледяную чувственность губ. Но самым поразительным в ней были глаза. Когда они смотрели на вас, никак нельзя было представить, что ей можно в чем-нибудь отказать.

В этой женщине было что-то жутковатое. Мрачная красота природы, пустынное величие ледяной равнины, наводящая ужас грация тигрицы, крадущейся за жертвой.

Но самое удивительное заключалось в том, что мне показалось: я уже где-то встречал эту женщину.

— Барбара? — спросил я.

Я присмотрелся — и сомнения исчезли: это была она. Может быть, подросшая, вытянутая и надутая пародия на нее, но тем не менее явно девушка из офиса. Она удостоила меня беглого снисходительного взгляда, но не ответила.

— Джентльмены. — На лице Джаспера нарисовалось выражение карточного шулера, который знает, что никогда не может проиграть. — Это наш охотник.

Женщина не улыбнулась и не кивнула и вообще никак не отреагировала на это представление — она просто смотрела на нас, как первый кроманьонец мог взирать на собрание неандертальцев.

— Поразительно, — пробормотала мисс Морнинг. — В высшей степени безнравственно, но тем не менее поразительно.

— Барбара, — снова спросил я, — ведь это вы?

Странным механическим движением она повернула ко мне голову. Я заметил в ее ухе такой же передатчик, как у всех нас, и спросил себя, не услышу ли я гудения моторов и скрежета шестерен.

— Привет, Генри, — прозвучало в ответ, и по ее голосу я понял, что это все еще она. Ее идеальные губы составляли слова медленно, словно впервые. — Барбара где-то здесь. Спрятана очень глубоко. Она передает привет.

Слово «привет» она произнесла как едва знакомое, чуждое и не совсем приличное — так судья пытается понять жаргон юного нарушителя правопорядка на скамье подсудимых.

Я повернулся к Джасперу.

— Что вы с ней сделали, черт вас побери?

Он хихикнул.

— Я ее улучшил. Эстелла вернулась к нам. Это победа.

— Хватит, — оборвал его Дедлок. — Мне нужны доказательства.

Вихляя бедрами, Барбара прошла мимо нас и остановилась перед самым аквариумом.

— Первая Эстелла внутри меня. И она знает вас, Дедлок.

— Эстелла… — неуверенно проговорил старик. — Вы вернулись ко мне.

— Я рада вернуться, сэр, — сказала она совершенно неубедительным голосом.

Человек в аквариуме поежился. Если бы мы могли это видеть, то я не сомневаюсь, что на верхней губе Дедлока обнаружилась бы капелька пота в полном соответствии со всей этой ложью и предательством.

— И что вы помните?

— Я помню почти все.

— Почти все?

— У меня сохранились все малейшие воспоминания о жизни Эстеллы. Я помню многое из существования бедняжки Барбары. Но я больше, чем каждая из них в отдельности.

На лице главы Директората появился испуг.

— Джентльмены, мы попусту тратим время. — Барбара стремительно отступила в центр кабины. — Директорат без всякого толку провел последние двадцать четыре часа. К этому времени Старосты уже должны были быть под стражей.