Любовь красного цвета - Салли Боумен

Мужчины надели плащи, ботинки и вышли с собаками к оранжерее. Роуленд, обладавший тонким слухом, насторожился.

– Что это за шум?

– Какой еще шум? Я ни черта не слышу. Ветер, наверное. Пойдем, Роуленд, у меня уже зуб на зуб не попадает.

– Слушай. – Роуленд стоял неподвижно. – Музыка. Я слышу музыку. Оттуда, с холмов.

Макс напряг слух и через несколько секунд тоже услышал далекие, но отчетливые звуки, пульсировавшие в воздухе.

– Вечеринка, наверное, – предположил он. – Поздняя вечеринка. Какого черта, Роуленд? Пойдем скорее, я продрог до костей.

– Вечеринка? – Роуленд по-прежнему не двигался. – Но там же нет никакого жилья, Макс. Ни единого дома. Там вообще ничего нет – одни только поля, деревья да старый амбар.

– Ну, может, кто-то на свежем воздухе гуляет. Какая тебе разница?

– В январе? При минусовой температуре? Не говори глупостей, Макс.

– Слушай, – с нажимом заговорил Макс, – мне на это плевать. Может, какие-нибудь сатанисты устроили свой шабаш – и хрен с ними. Мне до этого нет никакого дела. Я намерен обойти оранжерею и потом завалиться спать. И тебе советую последовать моему примеру.

Они прошли чуть дальше. Собаки бегали от дерева к дереву. Роуленд подумал, что животные, должно быть, почуяли запах лисицы, и внезапно вспомнил двигавшиеся в поле огоньки, которые заметил из окна детской. Он замер на месте.

– Пойду-ка я погляжу, что там такое, – сказал он. – Прогуляюсь и голову заодно освежу. Мне что-то не хочется спать.

– Тебе никогда спать не хочется, – сварливо отозвался Макс. – Это один из твоих многочисленных недостатков. Чем ближе рассвет, тем больше в тебе энергии. Нет уж, я – в кровать. Дверь оставлю не запертой, а ты, когда вернешься, запри.

Макс с собаками, фыркавшими у его ног, вернулся в дом. Роуленд прошел мимо оранжереи и открыл калитку, выходившую в поле.

Ему всегда нравилось гулять, особенно по ночам и в одиночестве. Вот и теперь он решил, что тишина и ночной воздух помогут ему прочистить мозги и стряхнуть с себя все заботы. Конечно, он ни за что не признался бы в этом Линдсей, но некоторые из ее замечаний достигли своей цели. Медведь в боксерских перчатках? Неандерталец? Реликт? Неужели при взгляде на него в голову действительно могут прийти такие сравнения? И неужели он действительно такой? Роуленд раздраженно одернул себя и ускорил шаг. Когда-то он уже бродил по этим полям и помнил, что тропинка тут вполне сносная.

В процессе ходьбы в его памяти всплывали все события прошедшего вечера. После оскорбительных замечаний Линдсей его мысли перекочевали на Женевьеву Хантер – странную, молчаливую и загадочную, затем он вновь вернулся мыслями в свое детство, на ферму, которую он описывал мальчикам Макса. Почему именно туда? – задумался он. Почему память постоянно возвращает его туда? На короткое мгновение он вспомнил это место таким, каким оно было не в сказке, а в реальности – убогая сырая развалюха, где поколение за поколением влачили жалкое существование его предки. В ней были всего четыре тесные комнаты, не было ни ванной, ни горячей воды, а сортир находился на улице. К этой роскоши прилагался двор, три коровника и четыре участка земли. Роуленд и любил все это, и одновременно ненавидел. Здесь тащили свое ярмо его родители. Они редко разговаривали друг с другом. Из комнат никогда не выветривался запах запустения и безнадежности. Иногда, когда отец пил, в доме воцарялась зловещая тишина, которая неизбежно заканчивалась взрывом ярости.

Зачем он идеализировал этот мир, причесал его и пригладил в угоду сыновьям Макса? Роуленд раздумывал над этим, не замечая, что идет все быстрее. Всю жизнь он избегал этого места, а теперь стал живописать его в виде некоей идиллии. Мать Роуленда, родившая своего единственного сына, когда ей уже перевалило за сорок, умерла десять лет назад, отца придавил взятый напрокат трактор, когда Роуленду было семь с половиной. Вот уже тридцать лет, как его нога не ступала на землю Ирландии и он не видел дома своего детства. Так зачем возвращаться туда – даже мысленно?

В отношениях между их родителями, бесспорно, была какая-то тайна. Зачем его мать – англичанка, начисто лишенная даже признаков импульсивности, – вышла замуж за человека на восемь лет младше ее и без гроша в кармане – доброго, но безвольного и сильно пьющего ирландца, который едва умел читать, но, когда хотел, мог быть сладкоречивым, словно ангел. К моменту замужества мать была тридцативосьмилетней старой девой, обитавшей в двухкомнатной квартире в бедном районе Бирмингема, и преподавала литературу в унылой городской школе. Изначально она взялась за эту работу с фанатизмом, достойным лучшего применения, но вскоре возненавидела больше всего на свете. Они с отцом встретились, когда тот, пытаясь наскрести хоть немного денег, приехал на заработки в Англию. Он чинил сточный желоб, а она попросила его подправить ограду в саду – так состоялось их знакомство.

Что это было? Плотское влечение? Или она так сильно желала ребенка? Мать была самой обычной, довольно ограниченной женщиной среднего класса, возможно, одинокой, которая во имя неких принципов порвала со своей семьей, обитавшей в каком-то небольшом провинциальном городке. С какой стати ей… Да нет, даже не только ей одной. С какой стати любой женщине выходить замуж за ирландца-чернорабочего, каким бы обаятельным тот ни был?

А отец? Почему пошел на этот брак он? Может, из-за того, что рассчитывал продать крошечную квартирку будущей жены? Однако вырученных за нее двух тысяч фунтов едва хватило, чтобы купленная им ферма продержалась на плаву весьма ограниченное время. А может, он и впрямь любил эту женщину с вечно сжатыми губами и без тени юмора? Или раньше, до появления Роуленда на свет, до того, как она решила посвятить всю свою мрачную энергию взращиванию сына, она была совершенно другой?

«Боже ты мой!» – подумал Роуленд и попытался отогнать от себя эти воспоминания, однако они отказывались уходить. Он стал вспоминать уроки своего детства. Мать учила его читать и складывать числа, красиво писать и быть внимательным. Она считала, что если он выучится всему этому, то в один прекрасный день сможет уехать из этого ужасного места и покорить целый мир. Отец же учил его стрелять из ружья, предугадывать погоду и ломать шею кролика одним движением руки. Однажды рядом с озером, которое Роуленд тоже описал в своей сказке, они с отцом нашли гнездо чибиса, в другой – им на глаза попался канюк, паривший в вышине в потоках теплого воздуха. «Ну, разве это не прекрасно, разве такая картина может не радовать мужское сердце», – воскликнул отец.

Роуленд резко остановился, глядя в сторону покрытых песком холмов. Он уже не помнил отцовское лицо – время стерло и другие детали, но голос отца до сих пор отчетливо звучал в его ушах. И еще: даже сейчас, спустя тридцать лет, Роуленд словно наяву видел перед собой его большие, вечно грязные и исцарапанные руки. Какими умелыми они были! Роуленд смотрел на простиравшийся перед ним английский пейзаж, а глаза его видели другое: человек, умерший уже много лет назад, ловко орудуя пальцами, сплетает между собой проволочки, мастеря силок.