Венценосные супруги. Между любовью и властью. Тайны великих союзов - Жан-Франсуа Солнон

Якобинские интриги в столице королевства Двух Сицилий, продовольственный кризис, страх увидеть, как вернулась в бухту французская эскадра ничего не значили в глазах Марии Каролины. Последняя беременность стоила ей многих сил, помимо этого королеву печалила потеря ребенка. Новость о том, что 16 октября 1793 г. казнили ее сестру Марию Антуанетту — с которой они детьми играли вместе в Вене — подкосила Марию Каролину окончательно. Ее охватила ненависть к парижским цареубийцам: «Я желаю, чтобы этот бесчестный народ изрубили на куски, стерли с лица земли, опозорили, не оставя от него ничего, по крайней мере в ближайшие пятьдесят лет. Надеюсь, что божественный гнев обрушится на эту Францию». Под гравюрой с портретом любимой сестры королева написала: «Я буду мстить до гроба». И до самой смерти не утихла ее скорбь, не зарубцевались раны.

Тем не менее неудачи и страдания не укротили неуемную энергию Марии Каролины. «Господу угодно покарать нас, — снова написала она. — Но, пока в моей лампе остается масло, я буду выполнять свой долг». Поступали дурные вести: в конце 1793 г. Коалиция[118] терпела одно поражение за другим. Было и отчего гневаться: Генуя объявила о нейтралитете, зять королевы эрцгерцог Тосканский питал слабость к Франции. Казалось, сам Везувий записался в союзники постылой Республики: в июле 1794 г. страшные извержения, сопровождавшиеся землетрясением, посеяли в стране панику. Мария Каролина была несокрушима. «Я буду скорбеть, — повторяла она, — но выполнять свой долг до самой смерти».

Утешительницей королевы явилась ее новая фаворитка леди Гамильтон. Эмме, которая была поначалу любовницей, а затем стала женой английского посла в Неаполе Уильяма Гамильтона, едва минуло 30, и многим кружили голову ее «небесная» красота, талант певицы, искусство изображать в «позах», завернувшись в драпировку на манер греческой статуи, шедевры самых известных художников античности. Ее обожал немолодой муж, которым она крутила, как угодно, и восхищалось небольшое неаполитанское общество. Леди Гамильтон стала доверенным лицом Марии Каролины и ее неразлучной подругой. Во дворце, в театре, на публичных прогулках красавица Эмма была подле королевы. «Уже долгое время, — говорила та, — я живу возле нее, и наша близость длится больше двух лет». Враги королевы были даже уверены, что двух женщин соединяет сапфическая любовь. Но в те трудные времена их связывала в первую очередь политика. Леди Гамильтон признавалась в одном из писем: «В результате ситуации, в которой я тут нахожусь, я попала в политику. [Королева] любит Англию и выказывает большую привязанность нашему ведомству; она желает продолжать войну, поскольку это единственное средство извести отвратительную банду французов»[119]. Обеих женщин одолевала ненависть к революционной Франции.

Мария Каролина не любила всех, кто заключал какие бы то ни было договоры с ее врагом. А победы, которые одну за другой одерживала Франция (оккупация Бельгии, Ниццы и рейнских стран) разбили Коалицию и заставили ее участников хором молить о мире. Пруссия, Голландия, а затем Испания подписали каждая в период с апреля по июль 1795 г. по договору с Республикой. Из противников Франции оставались только Англия, Пьемонт, Австрия и Неаполь. Мария Каролина злилась на испанского короля Карла IV, которого она всегда терпеть не могла, и не утруждала себя подбором слов: «Испания показывает себя дурно… Она спекулирует миром… Она потеряна, обесчещена для друзей и врагов». Эти твердые решения предназначались и для тех, кто, в свою очередь, поддавался аналогичному искушению заключить мир. Мария Каролина старалась как можно громче заявить о своем негодовании, поскольку она успела понять, что, соблюдая максимальную секретность, Фердинанд и министр Актон уже пробовали обсуждать с французскими дипломатами сепаратный мир. Ее успели обойти король, которому было милее спокойствие, нежели дальнейшее сопротивление врагу, и его первый министр, в очередной раз показавший свою неблагодарность. «Я от всего сердца желаю, чтобы ничего не изменилось», — отчеканила Мария Каролина.

Тайные переговоры, проводимые Фердинандом, сорвались. В Париже в октябре 1795 г. распался Конвент, уступив место Директории. От этого нового правительства Мария Каролина не только ничего не ждала, но и предостерегла сторонников мира против видимости перемен. «Совет Пятисот или Конвент, Директория или Комитет общественной безопасности, одетые кто в синее, кто в зеленое — это все, — говорила королева, — одни и те же люди, одна и та же система, одни и те же демократические принципы… Мысль о заключении мира с Республикой убивает меня». Для Марии Каролины, как позже для Клемансо, Французская революция была равносильна преступлению.

«Дело — дьявольское», но человек — великий

Вопреки Фердинанду, королева собиралась остаться в вой не вместе с Австрией и Англией. Это намерение плохо сочеталось с той блестящей кампанией, что провел в Италии молодой французский генерал 28 лет от роду. За считанные недели Наполеон Бонапарт во главе армии из «голых и голодных» солдат разбил пьемонтцев и австрийцев. 15 мая 1796 г. он вступил в Милан, и, по словам Стендаля, показал «миру, что спустя много столетий у Цезаря и Александра появился преемник»[120]. Ошеломленные столь неожиданными поражениями, король Пьемонта и Сардинии, герцоги Пармы и Модены тут же взмолились о перемирии. Где остановятся французы, кто станет их новой жертвой? Бонапарт уже звал армию идти дальше: «Да, солдаты, вы хорошо потрудились, но разве у вас не осталось больше никаких дел? Не скажут ли о нас, что мы сумели победить, да не сумели воспользоваться плодами победы?» Итальянская армия рвалась к Флоренции и Риму. Пощадила ли она Неаполь?

Впервые так много опасностей одновременно пошатнули решимость Марии Каролины, но она взяла себя в руки при страшной мысли, что королю придется договариваться с удачливым генералом. Фердинанд беспокоился. Его кавалерийские полки воевали на стороне австрийцев, что могло рассердить французов. Подобно другим итальянским монархам, король Неаполя попросил мира и получил его. Франция поставила вполне приемлемые условия: увести неаполитанские войска с севера Италии и отозвать корабли, плавающие вместе с английским флотом. Эти уступки — мягкие, если сравнивать с теми, что были заключены с папой — Мария Каролина тут же сочла непомерными: «Это [перемирие] — на руку этим несчастным, которые только и желают, что разграбить и разорить Италию». Дипломаты короля Фердинанда старались превратить перемирие в договор о мире, но ни одно из условий, выдвинутых Парижем, не нашло одобрения у королевы.