Рыцарь из ниоткуда - Александр Александрович Бушков

нельзя было назвать веревками, поскольку они, изволите ли видеть, «снасти», и каждая имеет свое заковыристое название). Почти все из того, что делали матросы, было непонятно. Ничего похожего на малютку «Принцессу» с ее паровой машиной или незабвенный крохотный парусник «Гордость Адари», с которым Сварог в свое время легко управился в компании всего парочки столь же неопытных спутников.

Однако постепенно он освоился и успокоился. Адмирал Амонд управлял всем этим сложным хозяйством столь же привычно и даже чуточку небрежно, как Сварог – своими королевствами. Его непонятные сухопутному человеку приказания, выкрикнутые в огромный жестяной рупор (именовавшийся, вот смех, «микрофоном», исполнялись моментально – а иные передавались сигнальными флагами на другие суда эскадры. И эскадра, как Сварог убедился, двигалась к острову вполне целеустремленно, красиво, соблюдая строй. Так что на душе стало чуточку полегче.

И все же, все же… Крепость пока что оставалась в руках противника. И потеря выглядела, как Сва-рогу объяснили морские люди, весьма тяжелой утратой…

Все дело в географии. Достаточно изучить карту. Примерно половина побережья в заливе Мар-дин занята непроходимыми Фагерстарскими болотами, а вторая половина принадлежит Горроту. Единственный выход Ронеро к морю здесь – полоска суши шириной менее чем в пятнадцать лиг. А единственный порт – Джетарам. Крепость Батшева на маленьком островке как раз и прикрывала Джетарам самым надежнейшим образом от любого вторжения с моря. В старые времена, когда ее не существовало, на Джетарам оба соседа, и справа, и слева, нападали в среднем по десять раз в столетие. Но с тех пор, как Конгер двадцать один год назад воздвиг на острове крепость (ценой тысяч пяти сгинувших на стройке века каторжников и вольных мастеров, нечеловеческого напряжения сил и неисчислимых затрат) всякая угроза Джетараму отошла в область фантазий. Крепость занимала почти весь островок и имела форму полумесяца, обращенного выпуклой стороной в море. Две сотни пушек держали под обстрелом примерно триста градусов из трехсот шестидесяти. На оставшемся пространстве располагались пристань и склады, но подобраться с этой стороны никакой супостат не смог бы, потому что не простреливаемый пушками участок моря был надежно защищен многими ярдами якорных мин, где не пробилась бы и одинокая шлюпка. Здесь неплохо умели делать подобные мины – хитроумные механические и химические запалы – при попытке перерезать трос мина взорвется, при попытке извлечь ее из воды мина взорвется; поставив единожды, ее уже невозможно снять или отбуксировать на другое место, но это, собственно, и ни к чему, если стремишься навсегда сохранить за собой укрепления, подобные крепости Батшева…

И все же горротцы ее взяли. Совершенно необъяснимым для большинства знатоков морского и вообще военного дела способом – но Сварог и горсточка посвященных в иные секреты людей прекрасно понимали, в чем тут дело…

Он снова и снова вспоминал потерявшего себя, едва удерживавшегося на узенькой грани меж безумием и здравым рассудком, совсем еще молодого флаг-лейтенанта, единственного уцелевшего после той ночи…

Флаг-лейтенант, очень похоже, никогда больше не сможет стать исправным офицером – Сварог в таких вещах разбирался не хуже здешних поседевших в баталиях генералов и адмиралов. Бедняге уже не оправиться, хотя, кто знает, случаются же на этом свете чудеса, самые невероятные…

Флаг-лейтенант, командир пусть и крохотной, но отдельной боевой единицы (посыльного четырехпушечного куттера), остался в живых исключительно благодаря умышленному нарушению строгих флотских регламентов. На казенном ялике он с вечера вышел в море поудить рыбку – ночью, и только ночью к поверхности воды поднимались фелюзы, считающиеся у знатоков «королевской добычей». Водятся они не более чем в пяти-шести местах возле харумских побережий, днем рыщут на глубине, а наверх выходят только при звездном свете. Мясо у них вкуснейшее, кроме того, эта не особенно большая, с карася, зато красивейшая рыбка издавна окружена кучей суеверий – и мясо ее-де несказанно увеличивает мужскую силу, и засушенный спинной плавник, если носить при себе, оберегает от стыдных любовных хворей и карманных воров, и касаемо кожи есть какие-то сказочки…

Как узнал Сварог из сбивчивых откровений лейтенанта, не он первый учинил подобное нарушение регламентов. По его словам, еще задолго до того, как он стал нести там службу, многие втихомолку выходили на ночную рыбалку – одно из тех мелких нарушений, что сыщутся в каждом гарнизоне, и превратились уже не в нарушение даже, а в потаенную традицию… Поскольку комендант смотрел сквозь пальцы на подобные вылазки, беспощадно преследуя все прочие отклонения от военно-морского устава (говорили, он и сам не без греха по части ловли фелюзов).

В общем, флаг-лейтенант в одну безоблачную ночь, договорившись с добрым знакомым, заступившим в караул на пирсе (и пообещав при удаче парочку фелюзов), вышел на ялике в море. Фарватер он знал прекрасно, мог пройти по нему с завязанными глазами, так что не боялся угодить на мины. Отплыв от крепости примерно на половину морской лиги (каковая, как известно, вдвое длиннее сухопутной), он забросил удочки и всецело предался увлекательнейшему занятию.

Он так и не вспомнил точного времени, когда это произошло. Часы у него с собой были, но флаг-лейтенант давненько на них не смотрел, а потом было не до того… Главное, он услышал вдруг странные звуки, нечто среднее меж тихим механическим рокотом и шелестящим свистом.

И появились огни. Их было неисчислимое множество, они возникали над морской поверхностью где-то меж яликом и крепостью и, описывая крутые дуги, взметаясь на огромную высоту, падали на башни и стены ужасающим ливнем. Сотни огней, хрипел флаг-лейтенант, трясясь крупной дрожью, уставясь на Сварога затравленными, полубезумными глазами, многие сотни огней…

Больше всего это походило на ракетный обстрел. Как всякий опытный служака, флаг-лейтенант был прекрасно знаком с действием боевых ракет, в крепости располагалось дюжины две батарей. Но в том-то и непонятность, что эти огни выглядели очень уж маленькими, совсем крохотными, хотя взлетали не на столь уж большом расстоянии от ялика…

Сколько это продолжалось, молодой моряк не мог сказать. Ему показалось тогда – невероятно долго. Он ничего не понимал, и сидел в лодочке, оцепенев, как статуя. Когда этот загадочный ливень наконец прекратился, лейтенант понемногу пришел в себя, поднял парус и направился к крепости.

Первым, кого он увидел на пирсе, был его знакомый, начальник караула. Он лежал на камнях с посиневшим, искаженным лицом, мертвее мертвого, жутко скалясь, и поблизости валялись несколько его подчиненных, в том же виде.

Флаг-лейтенант кинулся в крепость. На палубах кораблей, мимо которых он пробегал, лежали мертвецы. В воротах лежали мертвецы – караульные, все до единого. И во внутреннем дворе. И