Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

сожгла кислота, причем очаги ожогов на этот раз были довольно глубокими. Фомина Л. Г. умерла от странгуляционной асфиксии, ее душили чем-то напоминающим проволоку или шнурок, время смерти – между полуночью и двумя часами ночи.

Мезенцев слушал Грениха внимательно, вопросов не задавал. Машинистка – такая же юная девица, как та, что лежала на столе, превозмогая слезы, стучала по клавишам «Ремингтона». Смерть в шоколадном цеху ее очень растревожила.

– Что ж. Одно радует, что руки душителей разные, может, обойдемся бытовым преступлением в случае с Лидией Фоминой, – нарушил тишину Мезенцев.

– Меня беспокоит, что от тела к телу меняется картина выжженных кислотой участков, – заметил Грених. – Если первых удушали до того, как начать покрывать труп черной пеной, то отца Лиды уже жгли заживо.

– Занесите в протокол. Вы насчет Фоминой кончили? Есть еще какие к ней замечания? – отмахнулся Мезенцев.

Грених ничего не сказал, хоть на языке вертелось многое. Не мог он доверять теперь следователю после унизительного обыска. Конечно, это чувство могло быть и предвзятым, он отдавал себе отчет в том, что обида застила ему разум. Но, помимо обиды, имелось и предчувствие обмана, нечистой игры, это было видно по интересу, который Сергей Устинович выказывал одним делам, и по равнодушию, явленному к поимке команды мстителей, чья черная метка уже стала притчей во языцех. Заключение об осмотре Куколева, где Грених в деталях описал, какие, вероятно, были произведены хирургические вмешательства, следователь даже читать не стал, бросил на край стола, там это заключение до сих пылилось, так и не заняв места в папке с делом.

Тем временем в Москве были зафиксированы и другие случаи использования серной кислоты с сахаром. Раз дети вздумали таким образом сжечь кошку. А один горе-убийца замыслил свалить свое злодеяние на преступную знаменитость, кокнул коллегу по цеху и полил его смесью этих веществ у него в квартире. Угрозыск поначалу праздновал победу, что смог утереть нос уголовному отделу Губсуда, мол, нашли негодяя, провалившегося на такой безделице, а потом выяснилось, что это простой неудачник с Макаронной фабрики № 2, который был столь неуклюж, что ошпарил кислотой себе руки, на чем и погорел.

В десятом часу вечера Грених снял перчатки, марлевую маску и фартук.

– Петю забираю с собой, – сказал он, уходя.

Мезенцев, засевший за работу над документами по делу об убийстве Лидии Фоминой, не возразил. И Грених с Петей вышли на освещенный Тверской бульвар. Константин Федорович обернулся, окинул взглядом три светлеющих в ночной темноте арочных окна здания Мосгубсуда, сунул руки в карманы тренчкота и тихо произнес:

– Сегодня, прям сейчас, собрание это собираюсь разогнать. Ты как, пойдешь со мной?

Петя вытянулся, округлил глаза, сделал два странных движения ртом, будто аквариумная рыбка без воды, и выдавил с кашлем:

– Да, конечно. Спрашиваете!

– Оружие есть?

– Нет, Константин Федорович, какое оружие у бывшего семинариста, разве только псалтырь завалялся где-нибудь, – замялся, улыбаясь, Воробьев. – Но есть фонарик! Позволите мне за ним зайти? Я живу за Сретенским бульваром.

– Сойдешь там, возьмешь, что надо, и сразу ко мне. Я тоже кое-что захватить должен.

– А вот и «аннушка»!

Громыхая и извергая снопы искр, подполз трамвай маршрута «А».

Грених, зевая, поплелся к остановке, в надежде, что после того, как будет найден, вычищен и заряжен пистолет, у него останется минут десять-пятнадцать на сон. Усталость давила каменной дланью в области лба и затылка, покалывала в висках, соображалось туго, чувствовалась в теле какая-то заторможенность. Таким идти в бой опасно.

В трамвае он привалился лбом к спинке переднего сиденья и тут же задремал. Грохотало, шрапнелью свистело в ушах. В глазах прыгали красные огни и зеленые каски австрияков. Надо было Мезенцеву поминать это! Теперь неделю, не меньше, будут тревожить эти мрачные призраки.

Петя тронул его за плечо на остановке на Сретенском бульваре, Грених скосил глаза, наблюдая, как студент спустился на мостовую и помчался куда-то в темноту Улановского переулка. Сам сошел на следующей остановке и, постепенно возвращаясь к жизни, благодаря короткому сну, быстро зашагал к Мясницкой.

Дома его встретила насупленная Майка.

Она открыла ему входную дверь, громко хлопнув ею, шумно протопала по коридору между стенами, обклеенными газетой «Рабочая Москва», размахнулась было дверью в кабинет, когда проходила внутрь, но Грених успел подхватить ручку.

– Имейте совесть так хлопать, – раздался из-за перегородки недовольный мужской голос. – Вы мешаете спать!

Майка скрестила на груди руки, прошагала к письменному столу. Наступив на стул, забралась на столешницу, постояла так несколько секунд и, не выдержав собственного драматизма, топнула ногой.

– Ну что стряслось? – вздохнул Константин Федорович.

– Я некрасивая! – прокричала Майя так, чтобы непременно услышал весь их дом и соседние справа и слева, и даже поликлиника напротив. Мужчина за стеной опять принялся со стоном взывать к их совести. Грених отправился к окну, чтобы прикрыть форточку и задернуть шторы.

– Это все равно что лев в зоопарке вдруг встанет на задние лапы, – сказал он, распутывая кисточку шнурка, – и проорет, что он – не царь зверей.

– Не надо со мной разговаривать, как с ребенком, – Майка сжала губы до точки.

– Просто это первая мысль, что пришла мне в голову.

– Они меня считают младшеклассницей, а я бы тоже училась сейчас в шестом, а то и в седьмом.

– А с красотой что не так? По мне ты – настоящая красавица, как по учебнику – маленький лебеденок. Вырастешь – будешь Одетта.

– Не буду! Ни-ког-да! Я худая, волосы короткие… Вон у Ленки коса желтая до пояса. Ей доверили роль Натальи Гончаровой, а Вале, у которой две толстые, с кулак, черные косицы кольцами, – Анну Керн.

– Ты же раньше не считала это важным? – пожал плечами Грених.

– И не-счи-таю! – проговорила она, чеканя каждый слог, и вздернула подбородком. – Но мое мнение не совпадает с общественным. Я не хочу играть лакея с подсвечниками в одежде из крекированной бумаги.

– А это обязательно? Можно ведь и не играть.

– Легко сказать. В этой школе слово поперек скажешь – и ты пошел против общественности.

– Тогда найди себе другое общественное дело. Пиши репортажи в стенгазету, скажи, что подготовишь глубокий критический анализ постановки, игра – не твоя сильная сторона, а твоя – печатное слово.

– А что такое критический анализ? – сузила глаза Майка. Один лишь этот термин уже ей, видимо, пришелся по вкусу, хотя она еще не знала, что он значил.

– Оценка с точки зрения искусства и хорошего вкуса, – Грених потянул одну из штор, та, скрипя старыми кольцами, поползла по карнизу.

– Оценка? – она сощурилась. – То есть пятерка, тройка, кол?

– Не совсем. Там