Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

путались у меня в голове, слог автора казался напыщенным; вскоре я положил книгу на грудь и закрыл глаза.

Я попытался обдумать положение, в котором оказался. Можно ли избежать этого бессмысленного, идиотского состязания? Я действительно стал пленником своего отца. Сейчас, в его отсутствие, я мог взломать дверь и сбежать. Но меня отвращала от этой идеи не столько ее трусливость, сколько то, что этот поступок убедит отца в его правоте и положит конец моим надеждам вернуться в Академию и к будущему, о котором я мечтал.

Я глубоко вдохнул и почувствовал, как во мне зреет твердое решение. Острое и жесткое, как отточенный клинок. Я выдержу и ни за что не сдамся первым. Я медленно выдохнул, одновременно расслабляясь, и погрузился в покой, который был глубже сна. Так я смогу забыть о голоде. На время я словно завис в каком-то месте, где было тихо, темно и пусто.

Я ждал, чувствуя, как меня наполняет покой. Потом другой «я», не показывавшийся много недель, снова зашевелился во мне. Его не тревожило то, что со мной происходило. Он принимал перемены во мне, мою распухающую плоть не спокойно, а с явной радостью. Когда я снова медленно вдохнул, он вдруг начал разрастаться, заполняя мое тело, словно тень. Он проник в мои руки и ноги, он вместе со мной горевал о моем пустом желудке, но присоединился ко мне в моей решимости. Мы подождем.

Меня передернуло от его довольства, а потом я принял его как бездеятельную часть себя. Какой вред он может мне причинить? Я вздохнул и снова погрузился в неподвижность. Мне привиделся мирный лес, пронизанный лучами летнего солнца.

Когда я очнулся, оказалось, что солнце уже ушло из моего окна. Темно не стало, но золотой квадрат, согревавший меня, исчез. Я открыл глаза и заморгал. Никто так и не пришел ко мне в комнату. Обоняние подсказывало, что еды здесь нет, только вода. Я встал и выпил все, что оставалось в кувшине. Затем, повинуясь побуждению, которого я и сам не мог объяснить, передвинул кровать в медленно ползущий квадрат солнечного света, падающего из окна, снял рубашку и снова лег, наслаждаясь теплом его лучей. Потом я снова глубоко вдохнул и отправил свое сознание в окутанное полумраком уютное место, где царствовал другой «я». Он принял меня и укрыл в снах о корнях, уходящих глубоко в землю в поисках воды. Мне снились цветы, поворачивающиеся вслед за солнцем, и листья, поглощающие свет и сберегающие влагу. Мое дыхание превратилось в легкий ветерок, который едва шевелил тянущиеся ко мне листья, а стук сердца — в далекий, приглушенный барабанный бой.

Я проснулся в темноте и услышал скрежет засова на своей двери. Я сел на кровати и спустил на пол ноги, и сразу же у меня закружилась голова. Прежде чем это прошло, в дверях появился кухонный слуга с подносом. Он поднял канделябр со свечами, хмуро оглядел темную комнату и сгрузил свою ношу на мой стол.

— Ваш обед, сэр. — Эти простые слова с трудом вмещали презрение, которым он их напитал.

— Спасибо. Где мой отец?

Слуга с недовольным видом наклонился, чтобы забрать поднос с грязной салфеткой и битой посудой, оставленный мной на полу у двери. Он был высоким, бледным, словно гриб, хилым и громко сопел, словно его тошнило от запаха вчерашней пищи.

— Лорд Бурвиль сегодня вечером принимает гостя. Он приказал мне отнести вам поднос.

Слуга отвернулся, словно я не был достоин его внимания. Я заступил ему дорогу к двери, и он шарахнулся от меня, как будто я — напавший на него медведь. По крайней мере, мое огромное тело годилось, чтобы запугивать слуг.

— Кто в гостях у моего отца? — спросил я.

— Ну, не думаю…

— Кто в гостях у моего отца? — повторил я и сделал еще шаг в его сторону.

Слуга попятился, держа перед собой поднос с битой посудой, словно щит.

— Доктор Рейнолдс из Приюта сегодня приехал по вызову, — поспешно ответил он.

Упоминание доктора, а также утренний посыльный разбудили во мне внезапный страх.

— В Приюте Бурвиля появились больные? Поэтому доктор здесь?

— Ну, я ничего такого не знаю. Не мое дело интересоваться, почему лорд Бурвиль принимает гостей.

— О чем они разговаривали?

— Я не подслушиваю разговоры вышестоящих! — Казалось, он оскорбился тем, что это вообще могло прийти мне в голову, и ткнул в меня подносом, словно отпугивая собаку. — Уйдите с дороги. Мне нужно работать.

Я уставился на него, неожиданно сообразив, что он разговаривает со мной так, будто я никто, ничтожество, нищий, а вовсе не сын хозяина дома. Неужели настанет время, когда все будут обращаться со мной с таким пренебрежением?

— Скажи «пожалуйста, сэр», — мягко посоветовал я.

Он нахмурился, но, видимо, что-то в моем лице подсказало ему, что он допустил ошибку. Он нервно облизнул узкие губы и вернулся к соблюдению этикета.

— Если вы будете так любезны, сэр, что отойдете с дороги, — напряженным голосом проговорил он, — я смогу вернуться к своей работе.

— Можешь идти, — кивнул я и отступил в сторону.

Слуга бросился к двери и выскочил в коридор, точно спасающаяся бегством крыса. Мгновением позже я услышал, как он захлопнул ее и быстро задвинул засов.

— Скажи моему отцу, что мне нужно поговорить с ним сегодня вечером! — крикнул я ему вслед.

Ответом мне были его удаляющиеся шаги. Я сжал зубы, почти уверенный, что он не передаст мою просьбу отцу. Может быть, я вообразил опасность? Это все вполне может оказаться совпадением: рассказ охранника про болезнь, пришедшую в Излучину Франнера, утренний посыльный и визит доктора. Я попытался прогнать беспокойство, но не смог.

Впрочем, прежде чем раздражение переросло в гнев, меня отвлек запах, и, как собака, идущая по следу, я проследил за ним до подноса на столе и снял с него салфетку.

Хлеб. Круглая буханка размером с два моих кулака, с крестообразным надрезом наверху. И графин воды. Я был потрясен, но тут же мои чувства ухватились за то, что у меня имелось, забыв про то, чего мне не хватало. Когда я взял в руки хлеб с золотистой корочкой, я увидел тонкий след жира там, где он коснулся сковороды. Я разломил его. Корочка хрустела, мякиш оказался нежным, немного тягучим и пах летней пшеницей.

Я откусил, и вкус прогнал все прочие мысли. Я ощущал составные части хлеба, зерно, выращенное на солнце Широкой Долины, легкий намек на соль, дрожжи, заставившие подняться тесто, масло, смягчившее корку. Я наслаждался своей трапезой, она заполнила все мои чувства.