Силы Хаоса: Омнибус - Кристиан Данн

— Улучшить жизнь! Все, чего я хотел — улучшить жизнь! — рыдал он, подавленный едва переносимым страданием. — И вот так мне отплатила могучая Империя?

Вот и тупик. Неизбежность.

Кортез взвыл. В припадке ярости старик перевернул свой стол, топча рассыпавшиеся бесценные артефакты и украшения.

— О, Император, где же Ты? На кого Ты меня оставил?

Сожаление, разочарование, ужас и страдание растворились в ослепительной вспышке всепоглощающей бешеной ярости от этого тончайшего искушения и от жуткого предательства безразличной судьбы. Рыча, как бешеный зверь, Кортез заколотил по окну старческими руками, сжатыми в кулаки.

— Где же мой Император? — распаляясь, выл он.

«И какое утешение может дать Император этой бедной измученной душе?» — горько подумал он. Его лицо налилось кровью от гнева. Быстро подойдя к аккуратным полкам, он смахнул с них все одним взмахом руки. Он с невнятным ревом швырял медали за кампании, в которых участвовал, и различные канцелярские принадлежности.

— Предатель был прав насчет тебя! — завизжал он, обвиняюще ткнув пальцем в небо. — Ты… ты… ты лживый гниющий идол!

Последние медали выпали из его пальцев, и у него теперь совершенно не осталось верности кому-либо.

— Только я сам!

В миг глубочайшего предательства, глубочайшего одиночества и глубочайшего отчаяния Дэйн Кортез испытывал настолько чистую и яростную ненависть, что она могла менять планеты.

— Почему ты покинул меня?! — вызывающе крикнул он. — Почему?

В комнате повисла красная дымка. Парализованный Кортез изумленно смотрел, как рвалась ткань пространства и времени. Он почувствовал смрад смерти, когда клубящиеся испарения собрались в расплывчатые силуэты.

— Нет! — выкрикнул он мольбу к безразличным богам Хаоса и людей.

В его голове забился мерзкий и жуткий смех. Единственный ответ.

Открывались врата в Искажение.

Слишком поздно Кортез осознал, что натворил. Пока он сопротивлялся обрушившемуся на него искушению, жестокость его бешеных мыслей открыла дорогу безумным слугам Хорна, повелителя крови и войны. При полном параде явилась единственная сторона Хаоса, до того не штурмовавшая Темень.

Мрачно сиял багровый свет расширяющихся врат, позволивших лоснящимся краснокожим человекоподобным существам войти в это измерение. Мускулистые и ужасные, они неуверенно делали первые шаги в комнату, словно непривычные к звукам и образам этого мира.

Разинув рот и задыхаясь от ужаса, Кортез отступил.

Суровые рты были заполнены рядами острых поблескивающих клыков, ноздри жадно раздувались, словно чуя его смертность, сверкающие глаза демонов хищно смотрели на него. Спасения от этого злого ума и жажды крови, что им двигала, не было. Кровопускатели держали зазубренные черные мечи, зачарованные силой смерти и готовые пожать урожай душ во имя своего повелителя.

Старик потянулся к поясу за лазпистолетом, пока рычащие твари выпутывались из угасающих врат Искажения. Скалясь от жуткой ненависти, они понеслись к тяжелому деревянному столу, облизывая длинными языками подбородки в ожидании убийства.

Кортез без тени сомнения понимал, что он умрет.

— И за что? — всхлипнул он, бормоча в безумном ужасе.

Смерть подобралась еще ближе, и его обдало сернистым смрадом Ада.

Умереть за Империю — неуклюжее и безразличное чудовище, которое точно так же предало бы его смерти, обратись он к нему за помощью?

— Нет! — крикнул он, и кровопускатели одобрительно зашипели. Вкус страха был для них сладок.

Значит, за мерзость, вызванную его собственной слабостью?

— Нет! Никогда! — кричал Кортез, прижавшись к дальней стене кабинета.

Когда появились демоны, неся его погибель на кончиках искаженных мечей, в его голове начало появляться решение. Вопреки всему, губернатор нашел новую опору и решимость.

Он решил, что не дастся никому. Ни Империи, ни Хаосу. Ответ был так очевиден… Так очевиден, что он улыбнулся, когда расстегивал кобуру.

Так очевиден.

Демоны на мгновение замерли, сбитые с толку неожиданной сменой эмоций. Они знали страх. Они наслаждались ужасом. Они презирали уверенность.

Задержки хватило.

— За меня. — прошептал он.

Прежде чем демоны нанесли удар, Дэйн сунул ствол изукрашенного лазпистолета себе в рот и нажал на спусковой крючок.

Вопреки всему, он сбежал. Наконец-то он обрел покой.

Повелители Ночи

Аарон Дембски-Боуден

Повелители Ночи

Рыцарь теней

Они говорят: грехи отца.

Может быть. А может быть и нет. Но мы всегда были разными. Мои братья и я, мы ни-когда не были по-настоящему близки с другими — Ангелами, Волками, Воронами…

Возможно, нашим отличием был грех нашего отца, и возможно это был его триумф. Мне никто не давал права критически рассматривать историю восьмого легиона.

Всё-таки эти слова останутся со мной. Грехи отца. Эти слова сформировали мою жизнь.

Грехи моего отца отзываются эхом сквозь вечность как ересь. Тем не менее, грехи отца моего отца почитаются как первые акты божественности. Я не спрашиваю себя справедливо ли это. Ничто не справедливо. Это слово — миф. Меня не беспокоит, что справедливо и что правильно, а что несправедливо и неправильно. Эти концепции не существуют вне черепов тех, кто тратит жизнь в размышлениях.

Я спрашиваю себя ночь за ночью, если я заслуживаю мести.

Я посвящаю каждый удар моего сердца разрушению всего, что я однажды воздвиг. Помни это, помни это всегда: мой болтер и меч помогли выковать Империум. Я и такие как я — у нас есть больше прав, чем у кого-либо, разрушить больную империю человечества, потому что наша кровь, наши кости и наш пот построили её.

Посмотрите сейчас на её блестящих чемпионов. Астартес, которые обыскивают тёмные места вашей галактики. Орды хрупких смертных, взятых в рабство в имперскую гвардию и прикованных к службе Трону Лжи. Нет ни одной души среди них, которая бы была рождена, когда мои братья и я строили эту империю.

Заслужил ли я месть? Позвольте мне рассказать вам кое-что о мести — маленьком отростке Империума. Мои братья и я поклялись нашему умирающему отцу, что мы искупим великие грехи прошлого. Мы пустим кровь недостойной империи, которую мы построили, и очистим звёзды от инфекции ложного Императора.

Это больше не месть — это искупление.

Моё право разрушать — больше чем твоё право жить.

Помни это, когда мы придём за тобой.

Он — мальчик, стоящий над умирающим человеком.

Мальчик более удивлён, чем испуган. Его друг, который ещё не забирал жизни, оттаскивал его прочь. Он не сдвинется. Пока. Он не отводит взгляда от глаз истекающего кровью человека.

Владелец магазина умер.

Мальчик побежал.

Он — ребёнок, вскрытый машинами.

Хотя он спит, его тело дёргается, предавая болезненные сны и агонию не спящих нервов, когда они регистрируют хирургическую боль. Два сердца, мясистых и сверкающих, бьются в его вскрытой груди. Второй новый орган, меньший, чем новое сердце, изменит рост его костей, позволяя его скелету поглощать неестественные вещества на протяжении всей его жизни.

Не дрожащие руки, некоторые человеческие, некоторые аугметические, работают над телом ребёнка, разрезают и зашивают, внедряют и соединяют ткани. Мальчик дёрнулся снова, его глаза открылись на мгновение.

Бог в белой маске поворачивает свою голову к мальчику.

«Спи»

Мальчик пробует сопротивляться, но дремота хватает его успокаивающими когтями. Он по-чувствовал, всего лишь на мгновение, как будто он тонет в чёрных морях его родного мира.

Спи, сказал бог.

Он повинуется, потому что химикалии в его крови заставляет его сделать это.

Третий орган располагается в его груди недалеко от нового сердца. Так же как осмодула преобразует его кости, что бы они росли на новых веществах, бископея создаёт поток гормонов, питающих его мускулы.

Хирурги зашивают медицинские разрезы мальчика.

Сейчас ребёнок больше не человек. Ночная работа позаботилась об этом. Только время по-кажет, насколько другим станет мальчик.

Он подросток, стоящий над другим мёртвым телом.

Его труп не такой, каким был первый. Этот труп такого же возраста, как и мальчик и в последние мгновения своей жизни боровшийся со всей своей силой и отчаянием чтобы не умереть.

Мальчик бросает своё оружие. Зазубренный нож падает на землю.

Учителя легиона подходят к нему. У них красные глаза, их тёмная броня — огромна. Черепа свисают с их нагрудников и наплечников на цепях из почерневшей бронзы.