Что хотят женщины - Л. Аделайн

Да, Дениз, и это серебряные наручники, о которых мечтает каждая девушка!

Я моргнула и натянуто улыбнулась:

– У меня очень много работы. Ты не могла бы поплотнее закрыть дверь?

Все поняв, Дениз попятилась и тихо закрыла за собой дверь.

Позже тем же вечером, когда я в лимузине направлялась в Особняк, меня преследовали две мысли. Первая: другие разведенные женщины с детьми никогда не говорили, что после разочарования и развода в жизни есть и положительная сторона: появляется свободное время! Как будто они просто не хотели признать, что разделение родительских обязанностей возвращает женщине некоторую часть давно потерянной независимости. Я и сама почти не хотела признаваться себе в этом. Конечно, я испытала некий укол в сердце, когда Гас вприпрыжку помчался к джипу своего отца и рюкзак на его спине выглядел едва ли не больше его самого. Но как только я помахала им рукой и закрыла дверь, во мне сразу возникло ощущение простора и новых возможностей. Сегодня я могу делать, что захочу! Многие годы подряд мне редко выпадала такая возможность. Мне нравилось общество Гаса, по-настоящему нравилось. В особенности когда ему исполнилось восемь лет и он начал проявлять индивидуальность. Он был таким милым ребенком и умным до невозможности; с ним всегда было весело. А когда его не было рядом, я по большей части только тем и занималась, что тревожилась, все ли с ним в порядке, думала, чем он занимается, и боялась хоть на секунду выключить телефон, не в силах по-настоящему расслабиться и отдыхать.

Однако последние несколько месяцев, вступив в общество С.Е.К.Р.Е.Т., я начала позволять себе получать удовольствие от независимости, смаковать это необычное и чудесное ощущение и наслаждаться им. Откинувшись на теплую кожаную спинку сиденья лимузина, увлекавшего меня в Особняк после наступления темноты, я думала обо всех тех соблазнительных приключениях, что ожидали меня там. Ночной Новый Орлеан мелькал за затемненными окнами, и фонари заставляли витрины на Магазин-стрит играть сексуальными отблесками. Лимузин повернул налево, на Третью улицу. У меня екало внутри при каждом красном сигнале светофоров, но вот наконец машина въехала в ворота Особняка, окна которого мерцали светло-оранжевым светом.

Женщина в униформе стояла внизу лестницы, держа на одной руке нечто, показавшееся мне белой шалью. Она приветствовала меня, когда я вышла из лимузина.

– Ты, должно быть, Соланж, да? А я Клодетт. – Она пожала мне руку, потом взяла мои пальто и сумочку. – Вот сюда, дорогая.

У меня в голове вдруг мелькнуло: телефон! Он лежал в сумочке, а сумочку я только что отдала. Телефон связывал меня с моим ребенком и с моей работой.

– Можно мне сумочку? Просто… в ней мой телефон. И еще… наручники, – добавила я, понизив голос.

– Телефон оставь. Если возникнет какая-то причина, чтобы прервать твое занятие, мы колебаться не станем. Тебе не нужно ничего, что лежит в сумочке. Я о ней позабочусь.

– А наручники?

– Это просто символ.

Я вошла следом за Клодетт в великолепный холл. Все здание было освещено неярко горевшими канделябрами на стенах, они как бы сопровождали нас, потом мы повернули налево, к богато украшенной винтовой лестнице. Все вокруг буквально ошеломляло; черно-белые напольные плиты складывались в спиральные узоры и в итоге образовывали герб, красовавшийся в центре. На нем была изображена ива, под сенью которой стояли три нагие, словно сошедшие с картин Боттичелли женщины с кожей белой, коричневой и черной. Вообще все вокруг напоминало французский стиль и воспринималось одновременно и как старинное, и как современное.

– Идем, – сказала Клодетт, направляясь к ошеломляющей лестнице.

Я сжимала золоченые перила лестницы крепче, чем что-либо в своей жизни. Клодетт привела меня на второй этаж, мы повернули направо, и тут она протянула мне то, что держала в руке, – это оказалась совсем не шаль, а белое прямое платье из чудесной хлопковой ткани.

– Вот, держи. Пожалуйста, сними всю свою одежду и надень это. И жди на кровати, тебя вызовут.

Вызовут? Ого… Мне не понравилось это слово. Вряд ли я буду такой послушной, решила я, входя в простую маленькую спальную комнату со светло-голубыми стенами и почти без украшений. Слишком уж эта комната походила на дорогую больничную палату. Я сняла джинсы, блузку, затем носки, трусики и бюстгальтер и аккуратно сложила все на кровати. Хлопковое платье было простым по фасону, тонким, с тонкой полоской кружев по подолу. Но я… повиновалась (да-да!) и набросила на себя платье; оно скользнуло вдоль тела и дошло до верхней части бедер.

Я села на край огромной кровати, свесила ноги и прислушалась. До меня доносилось громкое тиканье часов, но на стенах спальни никаких часов не было. В комнате имелись лишь высокий простой комод, стоявший между двумя белыми дверьми, голубые парчовые занавеси и круглый пестрый коврик, сплетенный из шнуров, на деревянном полу, выкрашенном белой краской. Скучая, я спрыгнула с кровати и подошла к комоду. Может, не следовало этого делать? Но я была неисправимым сыщиком. Потому-то я и стала хорошей журналисткой. Я осторожно взялась за ручку верхнего ящика и мягко потащила ее на себя.

– Не открывай его, Соланж.

Я вздрогнула. Это был спокойный мужской голос, низкий, мягкий, и донесся он откуда-то из угла комнаты.

– Эй, кто это?

В спальне просто негде было спрятаться, разве что под кроватью или за одной из двух белых дверей.

– Это совершенно не важно, – ответил голос. – Есть лишь один вопрос, который имеет значение.

Невидимый мужчина говорил как ночной диджей по радио, растягивая согласные, и он как будто был властным, но при этом и немножко насмешливым.

– Вопрос таков: ты принимаешь Шаг, Соланж?

– Как я могу его принять, если я тебя не вижу?

Я, со свойственной мне привычкой, обвела глазами комнату в надежде увидеть объектив камеры или динамик переговорного устройства. Ничего. Тишина.

– Эй, ты все еще здесь? – спросила я.

Когда я нервничала или пугалась, это проявлялось в вызывающей манере держаться. Но сейчас все было немножко по-другому. Я решила… ну, для разнообразия вести себя по-другому.

– Извини. Можешь снова задать этот вопрос?

Тишина.

– Пожалуйста? – добавила я.

Голос ожил:

– Соланж, ты принимаешь Шаг?

Мягче. Мягче. Мягче. Я здесь для того, чтобы испытать нечто новое. Разве до сих пор я не наслаждалась Шагами? Так почему я сейчас уперлась?