Путь диких гусей - Вячеслав Софронов

Выругавшись, Кучум направился в сторону лагеря, где начали выбираться из шатров его воины, потягиваясь и позевывая после тяжелого пьяного сна. Проснулись и раненые, забывшиеся на короткое время, начали стонать, просить пить, проклинать свою участь.

Не въезжая в основной лагерь, Кучум подъехал к одинокому шатру, где содержалась под стражей его сестра. У самого входа он наткнулся на двух спящих стражников и пустой кувшин, лежащий рядом. Почуяв недоброе, вбежал внутрь и увидел пятна крови на полу, смятые подушки, валяющийся тут же кинжал, на котором сохранились следы крови.

"Ее кинжал, — подумал он, подняв небольшой, с ладонь величиной, кинжальчик, изготовленный мастерами Дамаска, — но кто же посмел напасть на Зайлу? Враги? Но они не решились бы пробраться в лагерь. Или кто-то из своих пьяных нукеров?"

Не найдя объяснений, выскочил наружу, где Алтанай с помощью плети приводил в чувство спящих охранников.

— Куда делась женщина из шатра? — налетел на них Кучум, не слыша собственного голоса.

Но катавшиеся по земле нукеры лишь испуганно закрывали лица от ударов плетки и мычали что-то невразумительное.

— На кол обоих, — бросил Кучум, не обращаясь ни к кому, — может, тогда вспомнят что-то, — вскочил на Тая, огрел того плеткой, вымещая злобу.

Дождавшись у своего шатра Алтаная, велел отправить на разведку две сотни охотников, чтоб проверить дорогу, ведущую на Кашлык. Потом, вплотную подойдя к башлыку, тихо проговорил:

— И выдели с десяток человек охотников, чтоб разыскали Зайлу где бы она ни была. Далеко увезти ее не могли… Если ее нет в лагере, то надо искать в ближайших селениях. Обещай охотникам хорошую плату, — и чуть помедлив, добавил;- От меня лично. Все понял?

— Понял, хан, — закивал в ответ башлык, соображая, за что же вперед браться: за разведку дороги на Кашлык или поиски ханской сестры. И решил, что сестра важнее, а Кашлык никуда от них не денется.

День прошел в сборах и отдыхе для воинов. Купали в прохладной уже иртышской воде коней, мылись сами, нагрев в больших чанах воду. Мазали раны медвежьим салом, которое нашли в одном из сибирских селений.

Вечером на ближайшем холме хоронили мертвых в вырытых неглубоких могилах. Каждого из погибших завернули в чистую материю, мулла прочел над ними молитву, все бросили в яму по пригоршне земли. Тяжело вздыхая, степное воинство отправилось обратно в лагерь, тихое и необычно молчаливое. То был первый бой, и все надеялись, что последний.

— Как ты думаешь, — спрашивал молодой рыжеволосый кипчак у пожилого ногайца, шагавшего с ним рядом после похорон, — теперь хан заплатит нам обещанное и можно возвращаться обратно домой?

— Можно подумать, что тебя там очень ждут, — усмехаясь в седую бороду, отвечал тот, — мне возвращаться туда незачем. А деньги… деньги можно и здесь потратить. Я не какой-нибудь купец, чтоб хранить их. Куплю себе молодую жену и останусь с ханом.

— А у меня есть невеста под Бухарой, и я внес ее отцу залог в счет будущего калыма. Она ждет меня.

— Тогда поезжай, коль ждет, — все с той же недоброй усмешкой отвечал ногаец, — доедешь ли. Сибирцы рады будут содрать с тебя шкуру и забрать себе деньги и коня.

— Так что мне, навсегда оставаться среди этих комаров и болот? — красноречиво хлопнул себя по шее рыжеволосый.

— Как знаешь, — безразлично проговорил ногаец и ускорил шаг, — все в руках Аллаха…

Уже по темноте вернулись две сотни, разведывавшие дорогу к Кашлыку. Юзбаши сообщили Кучуму, что засады ими не обнаружено и лишь небольшие отряды несколько раз встречались возле сибирских селений.

— Велика ли оборона у Кашлыка? — поинтересовался хан.

— Ворота закрыты, и на стенах видны воины, но сколько их… — Юзбаша с поклоном опустил к ногам хана короткую стрелу, к древку которой был привязан кусок тонкой бересты. — Эта стрела прилетела из крепости, с одной из башен, — добавил он, — там какие-то знаки.

Кучум осторожно развернул бересту и увидел начертанные углем непонятные символы в виде кружков и крестиков.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил он Алтаная. Но тот, бросив взгляд на бересту, даже не пытался понять, что там изображено.

— Прости хан, но если бы ты показал мне доброго жеребца, то я мог бы ответить, какой он породы. А тут черточки всякие… Нет, не могу сказать.

— Позвать сюда вчерашнего перебежчика, что принес в мешке голову сибирца, может, он чего поймет.

Мигом был приведен Ата-Бекир, растянувшийся ниц перед Кучумом.

— Тебе заплатили? — спросил его хан.

— Да, великий, — зашелестел тот, подняв хитрые глазки на степняка, — правда, можно было бы и побольше, но…

— Скажи, что тут начертано, и получишь еще, — с этими словами Кучум бросил к нему кусок бересты и приготовился слушать.

Ата-Бекир торопливо подхватил брошенное и поднес к глазам. Некоторое время он крутил бересту и так и сяк, даже понюхал зачем-то, а потом заговорил торопливо, не вставая с колен:

— Верно, это послал мой родич Хайдулла, что помог умертвить презренного Бек-Булата. Мы с ним сговорились, что он поможет великому хану. Вот он и послал весточку.

— Что он сообщает? Как он поможет мне?

— Тут нарисована крепость и вот двое ворот. — Ата-Бекир водил толстым грязным пальцем по белой поверхности, — Он будет ждать у вторых ворот, что выходят к малой речке и не так укреплены. Их он и откроет, чтоб впустить твоих воинов внутрь.

Кучум некоторое время подумал, оценивая сказанное, а потом, сверля лазутчика глазами, спросил негромко:

— А если обманешь? Знаешь, что с тобой будет?

— Клянусь жизнью своих детей, что все будет так, как я сказал. Клянусь.

— Тогда веди мои сотни, — перебил его Кучум, — прямо сейчас, ночью. Найдешь дорогу?

— Да как не найти? Как не найти, — запричитал Ата-Бекир, — сотни раз, поди, ходил по ней и ночью. Проведу, хан, так, что и не споткнется ни один конь. Все сделаю…

— Сам пойду, — Кучум вскочил с подушек, — а ты, — повернулся к Алтанаю, — останешься главным и чтоб сегодня никакого пьянства. Смотри у меня, — и поднес к плоскому носу башлыка сжатый кулак.

— Э-э-э, хан, — отвернул тот лицо от крепкого ханского кулака, — о чем говоришь. Вчера все вылакали и опохмелиться даже не оставили. Шакалы.

Когда все вышли из шатра, чтоб собраться в ночной поход, то Кучум задержал башлыка, спросив тихо:

— От охотников, что за сестрой отправил, ничего не слышно?

Алтанай пожал недоуменно плечами и закачал головой:

— Быстро хочешь, хан, такое дело сразу не делается. Ждать надо… Добрые охотники пошли, коль жива она, то непременно найдут.

— Пусть ищут хорошо, а то… сам знаешь… — и вышел из шатра.

Когда он уже садился на коня, то увидел ковыляющего к нему толстого Соуз-хана. Он слегка прихрамывал, одной рукой опираясь на палку, а другой прижимая жирный живот.

— Хан, о великий хан, ты даже не навестил меня, а я был ранен во вчерашнем бою. Я дрался, как лев, — причитал он.

— Многие ранены, — отрезал Кучум, — говори, чего хочешь?

— Хан, ты видел мою преданность и должен верить мне…

— Говори, чего ты хочешь? — нетерпеливо повторил Кучум. — Я спешу.

Соуз-хан, подойдя вплотную к нему, ухватил за стремя и, громко дыша широко открытым ртом, произнес:

— Я хочу стать твоим визирем. Самым главным визирем и править всеми улусами.

— Хорошо, ты будешь им, — неожиданно легко согласился Кучум, — но сперва надо разделаться с остальными беками и найти Едигира. Среди убитых его не нашли. — И, чуть помолчав, добавил:- Ты случаем не видел женщину из того шатра? — Он махнул рукой в сторону, где стоял шатер Зайлы.

— О какой женщине ты говоришь? — Соуз-хан вздрогнул и сильней прижал руку к раненому боку. — Я всю ночь и весь день лежал в своем шатре и очень страдал. Я очень страдал, — добавил он, для верности застонав.

— Значит, не видел? — переспросил негромко Кучум. — Тогда прощай… — И, тронув коня, поехал из лагеря, где уже собрались сотни, готовые идти в ночной набег.

Соуз-хан, оставшись у ханского шатра, тяжело перевел дыхание и подумал: "Неужели он что-то узнал?.."

СЕЗОН ЗЛОЙ ВОДЫ

Весь остаток ночи шли Зайла-Сузге и хромой конь, несший на спине раненого Едигира. Им попадалось множество малых речек и ручьев, которые они частью перебредали, а иногда и переплывали вместе. Зайла вся вымокла, но не останавливалась ни на миг, чтоб обсушится, выжать одежду, вылить воду из сапожек.

Она прочно привязала своим поясом Едигира к седлу и лишь иногда останавливалась проверить, не сполз ли он, слушала стук его сердца и неровное дыхание. От того, что он дышит, ей становилось спокойнее, и дальше шла уверенней, не чувствуя усталости и холода.

Зайла понимала, что брат непременно направит погоню, хватившись ее, и у них в запасе только одна ночь, чтоб уйти дальше от лагеря. Она не пошла и к соплеменникам Едигира и своего мужа, боясь, что кто-то из них может оказаться предателем. Если своя собственная судьба ее не очень волновала, то Едигиру, попади он в руки степняков, грозила неминуемая смерть.