Август - Кнут Гамсун

— А-а, — опять сказал Август.

Ему было всё равно: на кой ему все их приветы, когда он слаб и болен, стал совсем никуда не годен и скоро умрёт.

Порой Август в ужасе глядел на Эдеварта и хватал его за руку, он боялся смерти, он плакал, он совсем пал духом. Страх смерти лишал его разума, со смертью не поборешься, можно только подвывать от ужаса, а что ему ещё прикажете делать? Он спрашивает Эдеварта:

— А доктор говорил, что это опасно?

— Говорил, — отвечает Эдеварт.

— Вот видишь, вот видишь, значит, я скоро умру! А теперь сделай милость, дай мне снова капель!

— Не дам, — отвечает Эдеварт, — я только что их тебе давал.

Больной закрывает глаза, в груди у него всё хрипит, и дышать ему нелегко.

— Значит, дела мои плохи, — говорит он. — Слушай, Эдеварт, поговори с доктором, чтоб он мне помог, за ценой я не постою. Он велел мне ждать шесть месяцев — да-да, ждать шесть месяцев. Так передай ему от моего имени, что я готов ждать и шесть лет, готов ждать всю жизнь, вот что ты должен ему сказать.

— Ладно, — отвечает Эдеварт.

— Дела мои плохи, очень плохи. Впрочем, доктора тебе такого наговорят... Ты сам-то что думаешь?

— Да не знаю я.

— Ну конечно, ты ничего не знаешь и ничего не говоришь, — ухмыляется Август, — а вот что ты ответил людям, когда они справлялись обо мне?

— Я ответил, что ты пошёл на поправку. Ты больше не стонешь всё время, как раньше, а кроме того, ты теперь узнаёшь меня.

— Тогда, может, мне и в самом деле стало лучше? Вообще-то мне думается, что, будь в Поллене аптека, где можно купить эти капли, я бы, пожалуй, и выкарабкался. Как по-твоему?

— Зачем это? — спрашивает Эдеварт. — Я ведь даю тебе столько капель, сколько велено.

Август:

— Эх, надо было мне организовать аптеку в Поллене. Я долго об этом думал. Мне ещё здесь много чего надо сделать. А главное, я бы посадил кое-что на своём участке, если только доживу до весны. Да только я, пожалуй, не доживу, нет, нет, навряд ли. А ты что об этом думаешь?

— Доктор вовсе не говорил о смерти.

— А что ж это тогда, если не смерть? Знаешь, Эдеварт, я великий грешник. Когда я лежу здесь и раскидываю мыслями, получается, что я много хуже, чем ты, пусть даже у тебя уйма незаконных детей, хоть здесь, хоть там, а вот я так и не сподобился на это, мне всегда что-нибудь мешало. И всё равно я великий грешник, и на словах, и в делах. Понимаешь, я так и не заплатил за свои прежние зубы, помнишь, золотые такие, нехорошо я поступил, и за те, что у меня сейчас, я тоже не заплатил. Так уж получилось. И это большой грех. А теперь дай мне попить...

После этого Август продолжил:

— Но я никогда не был из тех, кто хладнокровно убивает людей.

— Не был, — говорит Эдеварт.

— Ни белого человека не убил, ни дикаря. Такого греха на мне нет.

— Нет.

— Ты говоришь «нет»? А тебе-то откуда знать? — с досадой спрашивает Август. — Должен тебе сказать, что я был отчаянным малым на чужбине, и с ножом, и с револьвером управлялся не хуже тамошних. А у тебя, поди, за всю жизнь и револьвера-то не было?

— Не было, — признаётся Эдеварт. Ну а дальше что? Он хорошо знает своего старого друга и знает, что нельзя принимать на веру все его слова. Может, он и впрямь никого не убивал, может, он даже и не стрелял из револьвера. А может, он просто готовится предстать перед Богом и потому лжёт и старается выставить себя безгрешнее, чем был на самом деле. С него всё станется.

— Зато у меня много других грехов, — продолжает Август. — Знаешь, однажды я взял лодку на одной стороне залива, переплыл на другую и там её продал. Сейчас я раскаиваюсь в этом. А ведь я мог на этой же самой лодке снова перебраться на ту сторону и пригнать ещё одну. Но ведь я этого не сделал. Чтоб не впасть в грех воровства.

— А не поспать ли тебе немножко? — спрашивает Эдеварт.

Август, ни с того ни с сего:

— А какое у нас сегодня число?

Эдеварт считает, прикидывает и наконец высказывает предположение, что на дворе конец марта, приблизительно двадцать восьмое.

— А-а, — говорит Август с явным облегчением, — значит, сегодня не восемнадцатое, а то уж я было испугался. Признаюсь, когда-то я учудил с этим восемнадцатым числом дурацкую шутку, сказал, что восемнадцатого произойдёт что-то ужасное. Соврал, одним словом. Но с тех пор я до смерти боюсь восемнадцатого числа.

Эдеварт:

— До ближайшего восемнадцатого ещё целых три недели, за это время ты успеешь выздороветь.

— Хорошо бы! Но, что ни говори, все мы великие грешники, не мешало бы и тебе, Эдеварт, об этом задуматься, а не сидеть всё время и зевать.

— Да устал я, — отвечает Эдеварт, — я ведь целые сутки просидел у тебя.

— Все мы великие грешники, — стоит на своём Август, — а потому важно, что будет с нами потом. Час — его выдержать нетрудно, обыкновенный час. Но целую вечность, понимаешь, целую вечность и ещё один год в придачу!

Эдеварт в раздумье мотает головой.

— А ты знаешь, что это будет в семь раз жарче, чем на солнце?

— Кто это тебе сказал?

— Ты только подумай: в семь раз жарче!

Эдеварт, вставая с места:

— Ну хватит болтать. Через час я опять дам тебе капли. А пока пойду прилягу.

Августу становилось то лучше, то хуже. Иногда выдавалась спокойная ночь, и утром он чувствовал себя получше, но скоро ему опять становилось нехорошо. Его то и дело охватывал страх смерти, и от него было некуда деться, эти приступы были непонятны и губительны. А как много, как неслыханно много Августу ещё предстояло сделать. Подобно любому человеку, лежащему при смерти, он действительно не мог себе позволить оставить эту жизнь и эту землю, он припоминал кучу всевозможных дел, которые ему следовало совершить. Эдеварт рассказал о цементе, который пришёл в Поллен. Вот хорошо, а будь он на ногах, пришлось бы сразу искать песок, и облицовочный материал, и лопаты. Но цемент — это не самое главное, аптека куда нужней. Август живописал, как замечательно аптека поможет бороться с любой болезнью. И вообще, какое может быть сравнение — аптека или жалкий шкафчик с медикаментами у доктора. Великое количество микстур, самые дорогие, самые лучшие пилюли! Поверь слову, Эдеварт, при таком изобилии приятно и малость поболеть. Август знал это по своей жизни за границей. Прекрасные дни, всё на высоком уровне, а через стенку, в соседней палате, может, лежит миллионер...

И всё же Август никак не мог выздороветь, аппетита у него почти не было, с едой вообще дело обстояло из рук вон плохо. Впрочем, он всю свою жизнь был нетребователен к пище, за исключением разве что тех случаев, когда в молодости приезжал на побывку и желал пустить всем пыль в глаза. Тогда и самое дорогое было для него недостаточно дорого. А сейчас он тосковал по еде, привычной с детских лет: молоку, варёной картошке. «Сбегай к Поулине, Эдеварт, и попроси у неё...» Проходило бесконечно много времени, пока он получал то, что просил, на самом же деле — от силы полчаса, но до чего ж длинные были эти полчаса. Сгоняй туда, Эдеварт, спроси, скоро ли, не могу же я так долго ждать, кто знает, сколько мне ещё осталось жить.

Но тут заявлялась Поулине с подносом.

Август хмурил брови, лично он вовсе не желал, чтобы Поулине приходила, он стыдился её и спешно отворачивал к стене своё измождённое лицо.

— Ну, как ты себя чувствуешь? — спрашивала она.

— Лучше, — коротко отвечал он. — Неужели Эдеварт не мог принести сам?

— А мне всё равно надо было идти. Тут для тебя пришло письмо.

— Наверно, это из-за границы. Деловое. Положи его вот сюда.

— Как ты спал сегодня?

Ответа нет. Больше Август разговаривать не желал, и она уходила восвояси.

После еды и короткой дремоты он снова становился словоохотлив.

— А уж одежду и башмаки я брал без счёта... Они прямо так и просились мне в руки... В городах их вывешивают перед магазином, я подходил, крутил, вертел, глядел на цену. Ты, поди, ни разу не прихватывал какую-нибудь одежку прямо с улицы?

Эдеварт долго думал, потом сказал:

— Что-то не припомню.

— Вот то-то и оно. Это вообще не по твоей части. Я ведь уже говорил тебе, что я великий грешник, куда хуже, чем ты. Возьми-ка мою куртку, вон она висит. Она почти не ношенная.

— Зачем это я возьму твою куртку?

— А на кой она мне, если я всё равно умру? Бери, бери, она ничего мне не стоила.

— Ты и её прихватил с улицы?

— Уж и не помню. Но ведь не могу же я отнести её назад. Дай мне лучше капель. Я нутром чувствую, что пора.

Он съел немного картошки и выпил молока. Потом спросил:

— Что это такое, Эдеварт? Никак я опять начинаю бредить?

— Ты? Почему? Откуда ты взял?

— Сдаётся, будто я слышу пение.

— Верно, — отвечал Эдеварт, — это женщины поют.

— На улице, что ли?

— Да, у ручья.

— Господи, а я-то испугался! Я думал, они отпевают покойника! Ах, выздороветь бы мне, я б тогда спел вместе с ними. Ты ещё помнишь, как я пел про девушку из Барселоны? Рыдали все! А что они поют, женщины-то?