Гелиополь - Эрнст Юнгер

Он подошел к рабочему столу:

— Вы спешите, командор. Я хорошо знаю, что вы из тех, кто задумывается во Дворце, и я ценю также вашего Патрона. Но и мы здесь, в своих скитах, не сидим сложа руки — ведь мы ничуть не меньше заинтересованы в конечном результате.

Он улыбнулся и протянул Луцию исписанный листок, который вынул из своих бумаг.

— Я отдаю вам тезисы, касающиеся этого предмета. Мы можем поговорить о них на вашем обратном пути. Посидим поболтаем у камина за рюмочкой parenpuyre. Счастливо командор, на-гора!

Дорожка верхом по котловану выводила на горное плато, носившее название Большие Пески. Тут они могли ехать верхом. Кони рванули с места со свежими силами. В лучах солнца крупы их отливали светло-золотистым. Под уздечками обозначились темные мокрые пятна. Звонкое ржание и то, как животные прядали ушами, подергивали ноздрями, раздувая их, говорило о том, что запахи и ветер здесь, наверху, были им по нраву.

Большие Пески простирались до самого гребня, венчавшего Пагос. Ровная поверхность, обозревавшаяся до самого горизонта, была в то же время поделена на участки, как того требовала учебная боевая подготовка. Цепочки светлых дюн сменялись редким подлеском и темными полосками пустошей. На верховом болоте, мимо которого они проскакали, блестели круглые блюдца воды, в них — в этих стальных зеркалах — остывал раскаленный солнечный свет.

Плато жило воинственно и деловито. Звуки рожков и горнов упражнявшихся на вольном воздухе трубачей наполняли его воинственным петушиным криком. Со склона горы посылало сверкающие сигналы зеркало, отражавшее солнечные лучи; еще дальше ползли вверх рассыпавшиеся, как муравьи, курсанты стрелкового взвода. Недалеко от дороги построилась на учение конница. Всадники по одному отделялись от шеренги, сначала рысью, а потом переходили на галоп и перемахивали через рвы и барьеры. Когда Луций проезжал мимо, взводный метнулся к нему и отрапортовал. Вот среди зеленых насаждений замелькали крыши Военной школы. Луций намеревался «поприсутствовать» здесь на новом курсе лекций, введенном по распоряжению Проконсула. Он выслал Костара с лошадьми вперед, чтобы известить о своем прибытии, а сам сел на поваленное у дороги дерево. Здесь он просмотрел учебный план на сегодня, который начальник Военной школы каждую неделю клал Патрону на стол. Последнее утреннее занятие отводилось сегодня обсуждению домашнего задания в семинаре на тему морально-богословской этики; его проводил лиценциат д-р Руланд. Это был предмет, на который Патрон согласился скрепя сердце. Ну что же, посмотрим.

У него еще было время взглянуть на тезисы Горного советника — он вытащил их из планшета: двойной лист, плотно заполненный текстом, напечатанным Стаси то синими, то красными буквами. Он прочитал заголовок: «К вопросу об утопии». Потом пробежал глазами довольно странный текст:

«Вопрос: Может ли государственный план быть планом счастья?

Ответ: Только в том случае, если для этого будут предпосылки.

В чем же заключаются эти предпосылки?

Прежде всего в том, чтобы был виден статус государства. Следовательно, задачи динамического плана должны быть в основном уже решены. Динамические фазы можно считать завершенными, если цель достигнута, как, например, мировыми державами. Они могут также завершиться и провалом, окончившись застоем. Слова Нестроя:[43] «Нет лучше нации, чем в период стагнации» — не так уж и плохи. Государство отказывается от своих далеко идущих целей. Поэтому периоды упадка и распада зачастую — счастливые времена, как в поздней Венеции или поздней Австрии. В колониях и провинциях даже на обломках и под чужим владычеством живут сплошь и рядом очень весело. Счастье лежит по другую сторону исторического хода событий и их консумирования.

О текущем положении. Оно благоприятно, поскольку Регент обладает монополией власти. Тем самым отпадают войны в старом смысле слова; они спустились до уровня провинциальных разногласий и рано или поздно разрешатся в третейском суде. Будет ли он рассматривать их как рыцарские турниры или расценит их как криминальные, зависит от Регента и его свободомыслия. Отсюда неопределенность — то ли анархия, то ли порядок, царящая на наших просторах. Они похожи на вотчины, покинутые господином, который, однако, еще может явиться для вершения суда.

К этому добавляется, что технизация важнейших сфер может считаться завершенной. Запас потенциальной энергии превышает ее расход. Развитие техники незаметно вступает в третью фазу. Первая была титанической, она заключалась в построении мира машин.

Вторая — рациональной и вела к полной автоматизации. А третья — магическая, наделившая автоматы разумом и чувствами. Техника принимает фантастический характер; она становится гомогенной желаниям. К механическому ритму присоединяется лирика. Тем самым возникла новая реальность, мы можем отложить в сторону гаечные ключи. Таково положение, позволяющее нацеливаться на счастье. Сюда входит также, что им будут наслаждаться все и в полной мере. Земля должна стать единым жизненным пространством. Благоприятен момент, что она приняла островной характер: острова — древнейшие очаги счастья. Вторая цель — упразднение пролетариата. Она достижима только в том случае, если начать с корня — понять причины недовольства. Пролетарий обездоленный человек, и со времен Гракха мысль направлена на перераспределение долей наследства. Постепенно земельные наделы делаются все меньше и меньше, пролетариат становится глобальным явлением. Самый правильный путь — приравнять число живущих числу долей наследства, а не наоборот. Источник всех войн и гражданских раздоров — в перенасыщенности населения. Корни зла нужно искать здесь. Мировая империя — главная предпосылка. Идеальная плотность населения должна быть определена и гарантирована. Благодаря этому умножится как коллективное, так и индивидуальное счастье.

И в-третьих, одновременно будет редуцирована в разумных пределах конкуренция. Пока она будет существовать между государствами, формы ее будут определяться в мировом масштабе. Каждому индивидууму идеальная плотность сулит, напротив, более высокую долю участия в капитале. Только тогда даст эффект здоровая идея, что социализация может ограничиться одной энергией. Паритет между планом и свободой должен существовать без помех, как обращение платежных средств при достаточном золотом покрытии. Прежде всего — консервативная цель мероприятий должна оставаться невидимой за ширмой ее либерального исполнения».

Луций сложил листок и вновь убрал его. Хорошо бы было увидеть то, о чем написано в этой бумаге. В основном речь шла, пожалуй, о приложении древних идей к теории излучения и к новому международному положению вообще. Подобные мысли высказывали до того и другие, прежде всего интеллектуалы-англичане, такие, как лорд-мэр Грант, Мальтус и Гексли, а также и Казанова в своем причудливом романе «Иксамерон», в котором он перенес Эдемский сад в недра Земли. Это могло бы доставить удовольствие Горному советнику. А между строк чувствуется между прочим магнат, думающий о своем богатстве. Это, конечно, не упрек, поскольку богатство зачастую благоразумно и прозорливо. Мысль работает в тех пределах, где есть что терять. Безусловно верно то, что решить все проблемы можно только в мировом масштабе.

Как тема новейшей истории это было распознано довольно рано и имперскими умами, и социальными утопиями, что и привело к временному правлению Регента. Время это тянулось потом, повторяясь, как узор ковра, и перемежаясь мировыми и гражданскими войнами, периодами мира и труда, мощного развития техники и науки, и все надеялись, что это завершится гармоничным осмыслением проделанного пути, что оправдает понесенные жертвы.

Основное возражение вот в чем: можно ли действительно обрести счастье в покое? Есть ли довольство — счастье? Он подумал о беседах у Хальдера. Мир, пожалуй, создан скорее как арена для охоты и войн. В долгие периоды мирного времени накапливалось раздражение, беспокойство, taedium vitae,[44] подобно скрытой лихорадке. По-видимому, со времен Каина и Авеля человечество распалось на две породы людей с совершенно разными представлениями о счастье. И оба этих представления продолжают жить в душах людей, и то одно одержит верх, то другое. И часто обе души живут в одной и той же груди.

В военной школе

Луций стоял с лиценциатом Руландом в маленьком лекционном зале Военной школы — строгом помещении с высокими овальными окнами, сквозь которые падал свет на побеленные стены. Во всю длину зала висела старинная картина с изображением битвы: «Последние из Гиймона». Над кафедрой, как положено в таких местах, портрет Проконсула — прекрасный экземпляр кисти военных художников.