Дитя лета - Луанн Райс

У Лаэма отлегло от сердца. Что бы ни значили звуки за дверью, ему это было не по силам. Всю ночь он провел в раздумьях и сам себе велел не вмешиваться. Не потому, что боялся трудностей, а потому, что лучшее, что он умел делать и что ему всегда удавалось, – это не вмешиваться. Как, например, в случае с дамой-ихтиологом, о которой напомнила Энн. Джулия Грант. Она до сих пор пишет ему письма – вернее, писала, потому что в последнем письме было сказано: «Позвони мне, когда поймешь, что с людьми время проводить все же лучше, чем с акулами. Мне казалось, у нас есть шанс, но теперь я понимаю, что ошибалась. До свидания».

Лаэм усвоил для себя, что лучше держаться на расстоянии от людей, даже – или особенно – от тех, кто тебе наиболее дорог. После смерти Коннора мамы как бы не стало. Не телом, а духом. Она была относительно спокойна, отстраненной, отрешенной, пока не добиралась до бутылки. Как ни старался Лаэм вернуть ее к жизни, напомнить ей, что он тоже ее сын, она ничего не слышала. На операцию потерянной руки отец повез его один. Мать даже помыслить не могла о том, чтобы ехать в больницу, где ей объявили чудовищную весть о смерти Коннора.

И снова, шагая вдоль бассейна, Лаэм оглянулся через плечо все на ту же больницу. Теперь здесь были Лили и Роуз. Лили вела себя совершено иначе, чем его мама, по крайней мере внешне. Но он подозревал, что в душе у обеих дорогих ему женщин происходило нечто очень сходное. Они до такой степени любили своих детей, что жизнь их всецело была подчинена им.

Цапля оказалась на месте, там же, где Лаэм и Лили видели ее по дороге в больницу. Тихо ступая под прикрытием тени, Лаэм подобрался несколькими шагами ближе. Цапля не шелохнулась. Она незыблемо сохраняла свою элегантную позу – голубая шея согнута, желтый клюв направлен книзу. Пруд казался неподвижным, словно стекло, но цапля уловила в этом покое какое-то движение, сделала молниеносный выпад, удар по воде, и вернулась в исходное положение, но уже с серебристой рыбой в клюве.

Лаэм наблюдал за тем, как она проглотила рыбу и сразу же приняла прежнюю позу. Его охватило волнение и восхищение при виде совершенства природного механизма. В этом смысле Лили тоже принадлежала к природным феноменам.

Лаэм подумал, что охранник в какой-то момент может уйти на перерыв, да и до начала времени посещений уже оставалось недолго. Поэтому он повернул назад к больнице, чтобы сдержать то обещание, к которому Лили его никогда не вынуждала и от которого то и дело уговаривала отказаться; но самому ему казалось, что выбора у него нет.

Ежедневно Роуз сталкивалась с массой странных вещей, и сегодняшний день не являлся исключением. К тому времени, когда пришла мама, девочку уже перевели в детское хирургическое отделение. Она хорошо дышала, избавилась от пяти фунтов жидкости, и ее сердце и легкие, а также все прочие органы возвращались к норме. Но почему же ей так трудно улыбнуться? Даже маленькая-маленькая улыбка казалась неосуществимой.

– Что-то не так, родная? – спросила мама, останавливаясь возле кроватки.

– Нет, все хорошо.

– Ты уверена? У тебя взволнованный вид.

Роуз постаралась как можно сильнее изогнуть губы. Это не была настоящая улыбка, потому что шла она не изнутри. Но девочка не хотела, чтобы мама волновалась. Врачи постоянно говорили ей, что это очень хорошо, что она вообще чувствует, что она должна радоваться этим чувствам, даже если они не очень приятны – ну, например, если она загрустила, или рассердилась, или обиделась, или почувствовала к себе жалость, и все такое. Но что для Роуз было совершенно невыносимо – так это видеть, как от волнения у мамы на лбу появляются морщины. Потому она и скроила улыбку.

– Мам, – сказала она, – Ты видела доктора Колвина?

– Да. И он сообщил мне, что ты делаешь серьезные успехи. Еще я знаю, что он разговаривал с доктором Гарибальди из Бостона, чтобы примерно определить, как скоро ты сможешь туда отправиться.

– Я не хочу в Бостон, мам.

– Ну а как же иначе…

Роуз сжала кулачки. Кончики пальцев пока оставались бесчувственными; они всегда были такими, потому что сердце качало кровь слабо и медленно. Кончики ее пальцев всегда имели забавный вид – они походили на крошечные ласты. Она старалась удерживать фальшивую улыбку на лице, но на душе у нее было тяжело.

– Лето, – сказала она. – Первое лето Джессики в Кейп-Хок. Я уже вон сколько времени в больнице. Думала, что скоро поправлюсь, собиралась вернуться домой, а все никак не получается. Лежу тут, а мне так хочется на улицу, к Джессике.

– Знаю, моя радость. Все обязательно произойдет. Для этого и нужна операция. Тебе поменяют заплату, и ты сможешь наслаждаться всеми радостями мира!

Роуз уныло смотрела в одну точку. Ей хотелось верить в это. За все годы ей столько раз приходилось лежать на больничных койках. Она вспомнила, как ей было пять лет, и ей меняли клапан, и у нее начался эндокардит – заражение, свойственное именно людям с сердечными недугами. Несколько месяцев она пролежала в больнице, и ей вводили антибиотики в вену, и это пагубно сказалось на почках и печени, и волосы у нее совсем высохли и потускнели. И она стала похожа на соломенное чучело.

– Джессика найдет себе новую лучшую подругу, – сказала она.

– Нет, этого не произойдет.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, потому что лучшей подруги, чем ты, ей не найти. Ну разве кто-нибудь может тебя заменить?

– Тот, кто не лежит в больнице.

– Родная моя, почему ты в таком печальном настроении?

Роуз несколько раз вздохнула поглубже, но удерживать улыбку на лице становилось все труднее. Как же ей не грустить? Такой чудесный, прямо волшебный праздник дня рождения – и вдруг отказывает сердце. Конечно, лекарства помогают, но почему-то ей все равно все время плохо. И вместо того, чтобы радоваться лету в Кейп-Хок, ей предстоит из одной больницы перебраться в другую – большую, в Бостоне. Джессика просто позабудет ее.

– Это очень глупый вопрос с твоей стороны, согласна? – сказала мама.

– Не согласна, – ответила Роуз, – вовсе не глупый. К сожалению.

– Роуз, никогда ни о чем не жалей. Ты столько прошла и тебе еще столько предстоит, что неудивительно, если ты….

Голос мамы дрожал и выдавал состояние такого расстройства, что Роуз чуть сама не заплакала. И в этот момент, взглянув через плечо мамы, она увидела в дверном проеме что-то такое, что вызвало на ее губах настоящую улыбку – первую за все время.

На пороге палаты стоял доктор Нил, и в руках у него была огромная связка воздушных шариков. Ярких-ярких, всех цветов радуги.

– Доктор Нил! – воскликнула Роуз.

– Привет, Роуз, – сказал он, направляясь к ней и наклоняясь, чтобы погладить ее по головке. – Как поживает моя девочка?