Тройная медь - Алексей Чупров

Утром привязалась к ней глупая мысль: мальчик может родиться или девочка? Алена взяла колоду карт и погадала. В раскладе получался мальчик. И он представился идущим между ней и Федором, лет уже четырех, таким милым, что она всплакнула.

И вот того, что могло быть, уже нет и не будет никогда. Никто не увидит человека, который начинался в ней, краткий миг жил в ее сознании и прошел стороной мимо этого прекрасного мира.

Какое-то липкое, гадливое чувство к себе, к своему телу, державшемуся на стержне ноющей боли, охватило ее. Она решила принять душ или ванну.

Алена пошла в ванную комнату, открыла краны, подождала, слушая шум воды, пока ванна наполнится, скинула халатик и легла в теплую воду. В минуты приятная сонливость подступила к ней. Она закрыла глаза.

Очнулась Алена от какой-то неизведанной никогда слабости... Вода, в которой она лежала, стала розовой.

«Кровь!» — сказала себе испуганно. Хотела встать, но руки и ноги едва подчинялись ей. С большим трудом, кусая губы, она перевалила тело через край ванны, осторожно поднялась было во весь рост и тут же ухватилась за умывальник — так, померкнув, поплыли перед глазами в шальной путанице плитки кафеля, розовая вода, полотенца на крючках с цветочками, яркие коробки стирального порошка... зеленый флакон одеколона — ее подарок Федору.

В глубине мозга будто раскручивалась и раскручивалась невесомая карусель и тащила ее за собой, подчиняя себе, лишая воли, и не было сил сопротивляться ей,

Она посмотрелась в темное зеркало и подумала: «Как бледна я, боже мой... И волосы растрепаны...»

Она хотела поправить волосы, концы которых были мокры и холодили плечи и спину, но едва подняла руки, как карусель наддала скорость, развернулась в иную плоскость, и, хватаясь леденеющими пальцами за полотенца, Алена медленно опустилась на пол и легла... Кафель был холодный.

«Вот и простужусь... Как все глупо»,— думала она с жалостью к себе, страшась оторвать от пола голову.

Но надо было что-то делать; она решила обязательно добраться до телефона... Отлежавшись, Алена сумела наконец встать и, согнувшись осторожно, держась за дверь, за стены, побрела в большую комнату. Она была уже у телефона, когда головокружение опять повалило ее... Томительный страх перед чем-то неведомым объял Алену. И в то же время она с беспокойством думала, что приедут врачи, снова врачи, застанут ее раздетой, и будет так стыдно... И хотя Алена начинала чувствовать, что ужас в другом, чему ее разум не хочет верить, она не сомневалась, что сейчас, прежде чем вызвать врача, встанет и оденется... Но внезапно все ее мысли — об одежде, о врачах, о Федоре, об отце и матери, о самой себе — принялись стремительно пересекаться с тем, что было перед глазами, дробиться в какой-то хаотичной мозаике... Паника настигла ее и, нарастая, покатилась лавиной, под которой все здравые практические мысли потеряли дыхание... И единственное билось в висках: «Телефон, телефон...» Она приподнялась и сняла трубку и уже вставила палец в диск на цифре «0», но выплыли слова матери: «...Мы подведем человека… звони только ему...»

«Конечно, конечно, только ему,— решила Алена. Он сделал все, как я хотела... Нельзя подводить человека...» Однако бумажке с телефоном врача лежала в ее комнате, и до нее надо было добираться... Она снова опустилась на пол с желанием уснуть, и это было приятно.

Алена подумала, что есть еще время, надо только набраться сил...

...Телефон звонил и звонил над самой ее головой. Она едва услышала его сквозь забытье и опять сумела заставить себя приподняться... Сняла трубку. Отдаленно зазвучал голос, его, любимый, сильный голос...

— Федор! — позвала она, теряя сознание.

5

Поезд тронулся. Отстранились пустые утренние перроны. Пакгаузы остались позади, Колеса сперва с ленцой, а потом все бойчее и бойчее застучали по частым стыкам станционных путей.

В купе, в котором было место Федора, кроме него оказались старики с внучкой лет пяти. Федор помог им поставить вещи, сиял для них сверху и разложил на нижних полках матрацы и подушки и вышел в слегка пахнущий хлоркой коридор.

Несколько окон были опущены, и в коридоре гуляли сквозняки.

Проводница разносила по купе постельное белье. Федор встал у окна и, приказывая себе забыть последние дни, старался рассмотреть в подробностях быстро исчезающие из поля зрения окна домов, машины, пешеходов...

Но, верно, слабый больничный запах хлорки мешал ему.

До какого бы напряжения он ни вглядывался в плавно текущий внешний мир, сколько бы ни пытался отвлечься им, в его сознании, словно это навсегда осталось сутью его, навязчиво являлся тот момент, когда, набрав номер телефона Алены и услышав ее: «Федор!» — и тишину после этого слабого вскрика, он добежал от общежития к ее дому, поднялся на восьмой этаж и, так как на звонок она не открывала и не отзывалась на его крик, коротко разбежавшись, плечом высадил дверь квартиры.

Алена лежала на полу в большой комнате... телефонная трубка болталась над ее головой... следы крови... кровь на руках...

Несколько секунд тормошил он за плечо ее податливое тело, то крича, то шепча: «Алена! Ну, Алена же!..» Поднял, переложил на диван, вгляделся в лицо белее мела, в посиневшие губы, в полузакрытые глаза и только тогда сообразил — схватил телефонную трубку, набрал «03» и, сбивчиво прокричав, что она умирает, что много крови, едва сумел вспомнить адрес...

Руки ее были в крови, ему подумалось, что она пыталась покончить с собой и разрезала вены. Вытащив из буфета бинт, он перебинтовал ей кисти рук, все приговаривая какие-то ласковые слова... с трудом одел ее в халат...

Когда приехала «скорая», он помог на носилках вынести ее к машине мимо сидящих у подъезда и тут же вскочивших оживленно старух. Федор нес ее, ужасаясь мягкой вялости ее тела... Он упросил молоденькую врачиху, чтобы они и его взяли с собой.

«У нас одна группа крови, одна группа... Она еще смеялась, что у нас одна группа»,— твердил он.

Сидя рядом с шофером, он упрашивал: «Товарищ, нажми!» Оглянувшись в салон, где лежала Алена и откуда доносились до Федора непонятные колючие слова «норадреналин», «темп кровопотери», он увидел, что носилки поставлены чуть не торчком, отчего Аленина голова была внизу, а ноги вверху.

«Что они, с ума сошли?» — подумал он с ненавистью и хотел спросить шофера, но машина мчалась по улицам Москвы с завыванием на предельной скорости, под красный свет...

В больнице, расхаживая по коридору перед комнатой приемного покоя, Федор ждал недолго...

Вышел врач с каким-то серым, брезгливым от усталости лицом. Руки в карманах зеленого халата. Подойдя почти вплотную к Федору, он спросил: «Вы с Ивлевой... приехали?»

«Да,— ответил Федор.— Вы у меня кровь возьмите... У нас с ней одна группа...»

«Вы поздно ее привезли...» — сказал врач, избегая глядеть Федору в глаза.

«Как поздно? Я сразу вызвал... Я пришел... Она лежит. Я вызвал...» — говорил Федор. «А вы не знаете: где?., и кто?..»

«Ну, как она? — не слушая его, спросил Федор.— Слаба еще, конечно...»

«Слишком много крови потеряла... А тут еще... — Врач решился посмотреть на Федора и махнул рукой.— Не получилось ничего... Не справились мы...»

«Умерла,— недоверчиво выговорил Федор то слово, которое сложилось у него из всех неопределенных слов врача.— Умерла?» Врач, помедлив, кивнул.

«Умерла,— шепотом повторил Федор, берясь за отвороты халата врача.— Гады вы! Вы же только за деньги лечите... Она дышала, когда я ее нес... Она дышала! А вы!..»

«Ах, оставьте, пожалуйста», — попросил врач, пытаясь убрать его руки.

«Ну, зачем она это сделала?» — в тоске проговорил Федор.

«Вам-то лучше знать»,— жестко сказал врач. «Ну, мы ссорились... Да, было. Но с собой зачем кончать?! Ведь жизнь...» Врач смотрел на него с недоумением. «Что вы мелете?! — Ему наконец удалось оторвать от себя руки Федора.— Какое самоубийство?! Вы лучше скажите: где и кто делал ей аборт?! Какая сволочь ее отпустила?..»

«Что? — изумился Федор и застонал, поняв все.— Значит, она от ребенка избавилась...»

«Да вы ей, собственно говоря, кто?» — спросил врач.

«Никто, — ответил Федор. — Я ей теперь никто...» Не забыть ему было и тот солнечный ослепительный день похорон.

Кладбище, куда он приехал один заранее, зная со слов Елены Константиновны, когда будут хоронить и что будут хоронить в ограде могилы Алениного деда, — было пустынно. Он походил по нему, нашел эту могилу и за чугунной узорной оградой, рядом с черного мрамора памятником увидел свежеотрытую яму, сверху правильной формы, а глубоко внизу расширенную рвано. На дне уже проступила вода.

Скоро появилась похоронная процессия. Странно было смотреть со стороны на толпу молодых людей и девушек, идущих не свойственной им, какой-то неловкой, раскачивающейся походкой вслед за гробом, который несли несколько парней.