Охота на Зверя - Ульяна Соболева

Сказала так, послав к дьяволу с приставаниями, а я психанул и к шлюхам поехал в «Мадам Поузи». Выбрал сразу нескольких темноволосых вампирш и трахал их весь день напролёт до потери пульса. А, точнее, пока не надоело. Не стало тошнить от запаха этих дряней, от их волос не того оттенка и не той мягкости, от стонов, слишком громких и пошлых. Слышал их, а у самого в голове её тихие стоны в кабинете. Чёрт бы её подрал! Лучше бы, сучка такая, либо сразу отказала, либо уже позволила взять то, на что мысленно облизывался с самой первой минуты, как возле бара увидел. Нет же! Притягивает к себе, позволяет попробовать, но не сильно, так, чтобы только язык раздразнить вкусом своим изысканным, таким непохожим на остальные, и тут же отталкивает. Словно вызов кидает.

А это и был вызов, и понимает она или нет, какие последствия её ждут, меня теперь мало волновало. Я должен был её получить и точка! Понять, чем же так зацепила того Ника, что он перестал мной быть. И она ли стала причиной.

И даже если бы напрямую отказала в моих правах, я понимал, что не могу позволить. Не могу, мать вашу, позволить себе и ей не узнать, каково это смотреть, как от наслаждения разбивается на осколки пьяная поволока сиреневого взгляда.

Я уже видел, как он умеет затягиваться кружевом страсти, и это было самое потрясающее, что я видел до сих пор. Из того, что я помню, конечно. Это заставляло каждую клетку взвиваться в неописуемом восторге от упоения собственной властью над её потрясающим телом. Я уже грёбаные несколько недель словно пацан мучился от неудовлетворенного желания. Яйца болели так, что казалось, прикоснётся к ним – и я сдохну от похоти. Вот только чертовка лишь дразнила, подпуская достаточно близко, чтобы сводить с ума, но недостаточно для получения разрядки. Не знаю, каким был тот Николас Мокану, которого она знает, но Зверь всегда играет только по своим правилам. Даже если изначально его поставить в положение отыгрывающегося.

И я решил, что сделаю так, что она сама придёт ко мне. Решила хранить эфемерную верность своему мужу, пусть хранит. В любой другой ситуации я бы гордился тем, что моя жена настолько мне преданна. В любой другой, кроме этой, когда она решила, что секс со мной – это измена мне же. А, впрочем, так даже становилось интереснее. Потому что противостоял мне достойный соперник, которого я практически не знал.

И помочь мне в этом должен был именно дневник. Я его читал, запершись в комнате борделя. Признание в любви толщиной в целую тетрадь. Не знаю, что видела Марианна, читая эти строки, меня они приводили в ступор.

Решение рассказать всё о себе, обнажиться догола, до костей. Я не прочёл и половины, но уже понимал, в какое болото она втянула меня прежнего, и в какое продолжала тянуть нынешнего.

Как мог он рассказать ей о том, что я запретил себе даже вспоминать? Как мог рискнуть собственной безопасностью настолько, чтобы оставить письменные доказательства своей слабости? Ответ напрашивался один – этот долбаный дневник стал прощальным письмом Мокану. И самое главное – для него было нечто страшнее, чем просто сдохнуть. Первой мыслью было, что ублюдок явно хотел оправдать себя в глазах Марианны.

Но чем дальше я погружался в собственные воспоминания, иногда вздрагивая от той жестокой искренности, с которой он вскрывал их перед ней, тем больше видел не желание оправдаться, а стремление раскрыть себя настоящего. Так, будто он сомневался, что она знает его именно таким. Будто у неё были причины сомневаться в нём.

«– Если не будет как раньше никогда?

– Значит…и этого не будет. Не со мной. Потому что тогда какая разница с кем…верно?»

Верно. Дьявольски верно. И как бы ни приводила в ярость эта ситуация, как бы ни хотелось наплевать на её мнение…я знал, что прояви большую настойчивость, получил бы её прямо там…но тогда вкус победы потерял бы свою остроту, смешанный с разочарованием. И поэтому я наутро отправил ей букет белых роз с запиской. Отправил, потому что не захотел отдавать его сам. Только не после этих шлюх, запах которых она обязательно почувствовала бы. Всё же другие женщины, тем более продажные, – не лучший метод соблазнения собственной жены.

Но до того, как я узнал в дневнике о её любимых цветах, я раз десять прерывался, чтобы осознать, чтобы принять для себя тот факт, что когда-то был готов открыться ей полностью. До такой степени, чтобы даже рассказать об Анне.

«Ее звали Анна…

Она была похожа на Марианну. Как две капли воды. Теперь я это понимаю так же отчетливо, как если бы они стояли рядом. Обе. Просто время стерло лицо Анны из моей памяти…но не стерло воспоминания из моего сердца. Когда потом, через много лет, я впервые увидел Марианну…наверное, тогда я осознал, что это ОНА. Единственная. Сердце ее, душа ее. Потому что только ОНА могла и умела меня ТАК любить».

Серьёзно, Мокану? Ты вот так запросто написал одной женщине, да, ведь именно ей ты посвятил свой дневник, о другой? О той единственной, которую любил…Больше – о той единственной, которая любила тебя. Которая смогла полюбить тебя. Ты явно был не в себе…Или был настолько самоуверен, чтобы решить, что имеешь право открыть свою тайну. Да, тайну. Мою тайну. Потому что всё, что было связано с Анной, было слишком больно, чтобы позволить узнать об этому кому-то еще.

Что же связывало тебя со второй? Как сильно ты доверял ей? Чёрт, когда ты научился вообще доверять кому-либо настолько? Я читал текст и не знал, то ли смеяться, то ли злиться. Чувствовал только, что однозначно с радостью выбил бы мозги тому Нику, который осмелился написать это. Анна это и есть Марианна? Чёрта с два! Я не видел более разных женщин, чем они. Какими глазами ты смотрел на свою жену, Мокану? Что в этом заблуждении? Тоска по женщине и ребенку, которых ты потерял пять сотен лет назад? Или всё же жизнь