Теорема тишины - Александр Дэшли

— Гляди, приятель: у них там сейчас самая распутица.

Пес вел себя смешно, как щенок. Если я усаживался на берегу на какие-нибудь покосившиеся мостки, он скакал вдоль кромки воды, запутывался в прошлогодней траве, в панике бил лапами по воде, когда его начинал засасывать ил, а потом бросался в снег и принимался свирепо в нем кувыркаться; снег впутывался клоками в его шерсть, на которую он уже успел нацеплять репейников, и он был в таком восторге, что, навалявшись, пускался вскачь по дуге, набирая скорость, с какой можно было бы улететь на другую планету, с оглушительным грохотом пробегал по мосткам в миллиметре от моего термоса с чаем и ощутимо стегал меня хвостом по плечам. Я смеялся над ним, а он надо мной. Ему это скоро наскучивало, но он все равно терпеливо меня ждал, и мы вместе поднимались по склону, с которого еще не сошел снег, крутому, с блестящими прожилками сухой травы, как по лестнице в небесные комнаты, к птицам и ангелам в гости, — поднимались и отправлялись побродить по улицам поселка. Нам казалось, что мы остались одни во всем мире. Мы видели издалека только сторожа, но его существование, как и любого небесного тела, для нас, простых смертных, оставалось недоказуемым. В скором времени наступили дни, когда стало можно пробраться к самым дальним полям, края которым не было видно из-за мокрого тумана. Мы ступали по подгнившей слежавшейся траве, над нами кричали черные птицы, и я думал: как честно, как правильно стоять здесь сейчас и мокнуть вместе с землей. В ту пору кора у яблонь под моими окнами от мха казалась зеленой, и они стояли под этой моросью, как малахитовые.

Наконец время ранней весны прошло. У самого крыльца пробились сквозь вкусно пахнущую почву фиолетовые тонкие стрелки еще не распустившихся крокусов, а вся земля в лесу покрылась первоцветами, словно зарделась от чьего-то поцелуя, просияла своим истинным цветом из-под сухих листьев: стала ярко-синей и такой прекрасной, что даже Ланцелот признал бы ее божеством, если бы только увидел. Лес был словно расколдованный герой в счастливом финале сказки. Хотелось броситься ему на шею, расцеловать, вскричать:

— Ну как, старина, где же ты был так долго?..

На смену зимней луне под окна явились петь птицы, и по их зову я выбирался на крышу чистить черепицу от всякого мусора и смотреть на брусничный закат за дымчатым лесом, за коричневыми и золотистыми холмами, на то, как неосторожно опускается в него ветка моей юной соседки-елочки, и в эту тихую и страшную влюбленную минуту становится кромешно-черной каждая иголочка ее точеной руки. Я смотрел, как лопаются от набухшего света крохотные зеленые крестики на всех оленьих побегах, ликующе поднятых к небесам рогатым лесом. Время весной идет так быстро, и тебе жаль каждой ушедшей минуты, — а все же ты готов все отдать за то, чтобы увидеть, что будет дальше.

А дальше было вот что. Как-то раз я проходил мимо комнаты Профессора и услышал, как он громко хлопает дверцами шкафа и ворчит:

— Ах ты, Господи, ну на кой мне были нужны эти клетчатые брюки…

Я постучал в дверь и вошел. Профессор стоял над раскрытым чемоданом с совершенно растерянным видом и в одной руке держал скомканные брюки, а в другой — заварочный чайник. На диване валялось темно-зеленое пальто, в котором он ко мне тогда заявился, а груду из книг и вывернутого наизнанку халата в чемодане венчала одна из моих чашек, которую я уже давно отчаялся найти.

— Профессор, — сказал я. — Это моя чашка.

— Ах, да, конечно, дружище, я просто забыл, — виновато запричитал он, потянулся за чашкой и споткнулся о пару идеально вычищенных, но сильно запылившихся ботинок. — Простите меня, пожалуйста, я не хотел вас обидеть.

Вид у Профессора был такой несчастный, что я просто взял чашку у него из рук и ничего не сказал.

— Я так ненавижу все это! — Профессор горько всплеснул руками. — Так ненавижу перемены, переезды, все эти ужасные «пере»! У меня просто все валится из рук!

Он швырнул в чемодан флакончик туалетной воды с такой силой, что тот чуть не разбился.

— По-моему, вы сами все разбрасываете, — заметил я. — Куда это вы собрались?

Профессор вдавил себе в брови съехавшие на нос очки и посмотрел на меня с недоумением.

— Как, разве я не говорил вам? Я же вам говорил!

Я покачал головой.

— Боюсь, что нет.

— Ну как же, ведь я открыл новую степную колючку, этого-то вы не могли забыть! По сравнению с теорией синонимии все это, конечно, ерунда, но в этом вопросе остается надеяться только на признательность потомков. Великие ученые всегда опережали свое время. А пока, само собой, придется размениваться на мелочи. Вот завтра как раз заканчивается регистрация на международную конференцию в Брюсселе, посвященную суккулентной флоре полупустынных зон. Я вычитал это в сегодняшней газете. Так что мне нужно поторапливаться, так сказать, навстречу собственной славе!

Он провел ладонью по лбу и тяжело вздохнул.

— Я как раз потому и решил оставить вам кресло. Какое уж мне теперь кресло с эдакой бездомной жизнью. Не забудьте записать в гостевую книгу дату, когда мы с Ланцелотом уехали. На память.

Я прошел в глубину комнаты и поправил занавеску, чтобы она опускалась на пол ровными складками.

— Как, — удивился я, — и Ланцелот уезжает?

— Да-да, — закивал Профессор. — Говорит, пойдет в матросы, поглядит на чужие края, а то, по его выражению, не хочется в степи как родиться, так и окочуриться. И к себе приглашал в гости через годик-другой, на экскурсию. Знаете, весь этот антураж, — он сейчас в большой моде.

Он замолчал и взглянул неуверенно, как будто жалел меня из-за чего-то, о чем не знал я сам.

— Да и пора нам, — заговорил он снова. — Вы же сами видите. Разве нет?

Я слушал его с облегчением, с большим облегчением — и это чистая правда. Наконец-то в доме будет тишина, думал я. Я зажгу под вечер все свои лампы и буду ходить по пустым комнатам, слушать, как оттаивает на крыше неподатливый искристо-зеленый снег, медленно сползая к самому карнизу, а однажды на рассвете — хлоп! — и проснусь не от того, что Ланцелот этажом ниже уронил себе что-то на ногу и заорал дурным голосом, а от