Где кончается мир - Маккорин Джеральдин

Какая-то часть Куилла всё ещё ожидала, что на борту белого корабля окажутся ангелы: что это будет тот самый корабль, которого так ждал Дейви. Собственные сомнения стали ему не важны: после смерти Дейви Куилл чувствовал себя обязанным перенять все надежды и верования мальчика, будто унаследовав его одежду. Ангелы казались едва ли менее пугающими, чем Великий Зверь. Они тоже захотят выдернуть мальчишек с насестов и утащить их в небо. Как орланы крадут ягнят у их матерей. Куилл чувствовал страх, но в то же время – горькую обиду из-за того, что к ним, возможно, летят ангелы, а Дейви, так их ждавший и веривший в них, уже не увидит этого.

А может, это была просто лодка – обычная одиночная лодка. В таком случае она просто проплывёт мимо Стака, не ведая о брошенных там мальчишках.

Внезапно все мальчишки повскакивали на ноги на скалах или в устье Хижины, размахивая руками и крича. Пятьдесят тысяч вспугнутых птиц взмыли в небо – воронка смерча из кружащих и вопящих птиц, словно тоже ожидавших спасения от маленькой лодки, держащей курс на запад.

В итоге они не успели взять ничего, вообще ничего. Мальчишки напоминали привязанных козлят, кидающихся к причалу и тут же утягиваемых обратно мыслями о вещах, которые никак нельзя было оставить: котелок матушки Дейви – шерстяная шапка – новый запас свечек-качурок – намалёванная на стене пещеры корона… Половина клейтов была наполнена. У них было масло глупышей и масло других птиц, хранимое в желудке гагарки. И перья у них тоже были, хотя ни одного мешка, чтобы снести их вниз в лодку, не осталось…

Но что если лодка не сможет пристать к берегу? Опасное течение, сильные волны… Ветер может перемениться! Неопытный рулевой может решить не рисковать лодкой в попытке причалить…

Донал Дон начал помогать Кеннету спускаться из Хижины, по уступам, по самым пологим уклонам Стака. Они были связаны обрывком потрёпанной верёвки, на тот случай, если Кеннет не устоит на покалеченных ногах и потеряет равновесие. Складывалось впечатление, что это пастух ведёт на поводке престарелую овчарку, или что узника ведут на суд.

Только Лаклан, взобравшийся на высокий каменный пик, стоял совершенно неподвижно – Король Олуша оглядывает свои солнечные владения. Он скрестил руки на груди и отворачивался всякий раз, когда кто-то звал его спуститься. Куиллу пришлось сделать крюк, чтобы забрать его со скалы.

– Я остаюсь, – сказал Лаклан, и на его обгоревшем от солнца лице появилась такая глубокая и хмурая морщина, что казалось, будто она вырублена топором.

– Но твои родичи… – начал Куилл – а что ещё ему было сказать? Ожидание окончилось. Миру не настал конец! Они девять месяцев зимовали в море, но теперь могли вернуться в тёплую толпу своих сородичей, своего племени, своей родни.

– Надеюсь, они померли, – жестоко бросил Лаклан, а потом, испугавшись, что Куилл поймёт его превратно, поспешно добавил: – Мои, а не твои, ага? Мои, не твои.

Это оказалась не лодка с Хирты и не возвратившийся с Гарриса с почтой и припасами мистер Гилмор. Это был наместник Владыки, приплывший на Хирту собирать налоги. По прибытии туда ему сообщили, что команда птицеловов застряла на Стаке, и он отправился их спасать. Он упомянул, что по дороге сюда увидел на Боререе дым. Они, в свою очередь, упомянули о существовании Коула Кейна.

Кейн стоял, ожидая, наготове в бухте, когда лодка свернула к Боререю. Огибая остров с юга, они увидели множество бесплодных попыток Кейна отправить на Хирту сигнал: сложенные на травянисто-зелёном склоне белые камни – алфавит отчаяния. Выходит, сигналы он-таки отправлял.

И всё же никто не перемолвился с «пастором» – с «отшельником» – ни словом. И хотя Кейн так и осыпал их вопросами, ни наместник, ни его команда не были готовы говорить о том, что они обнаружили на Хирте.

– Болезнь, – вот и всё, что они сказали. – Хворь.

Смысла расспрашивать наместника об отдельных людях не было: по имени он знал преподобного Букана – и всё. На самом деле наместник вообще едва ли распознавал в команде птицеловов людей. С длинными волосами, одеждами из птичьих шкур и изъеденной непогодой кожей они больше напоминали зверей, чем людей. А после этих слов:

– Болезнь.

– Хворь.

– Они вообще перестали говорить и с ним, и друг с другом, только стояли в лодке, как бескрылые гагарки на айсберге, и просто вглядывались в даль.

Волны вернули песок, смытый было с пляжа великой бурей, на место в Виллидж-Бэй, песчинка по песчинке. Фаррисс первым выбрался из лодки, так рано выскочив за борт, что по шею погрузился в воду. Побарахтавшись, он доплыл до берега и побежал в деревню.

Никто не ждал их на пляже. Нет, пара людей всё же нашлась – преподобный Букан, к примеру. Мурдо, завидев своего отца, выбросил руку в воздух и издал радостный возглас. Но Куилл, обшаривая глазами берег в поисках родителей, не видел никого, совсем никого. Деревенская лодка лежала на обычном месте. (Значит, она не прохудилась и не потонула; значит, она могла доплыть до Стака и забрать мальчишек. Если бы было кому ею править.)

Коул Кейн призвал вознести Господу хвалу. Команда в ответ занялась высадкой.

– Затащите лодку на берег, – сказал Дон.

– Мы потом не сможем её столкнуть, – ответила команда.

– Да мужчины вам помогут, – заверил их Дон.

Члены команды переглянулись и повторили:

– Мы потом не сможем её столкнуть, – и бросили якорь на отмели.

Сброшенный на берег узелок с одеждой. Не так уж и много было в том узелке: насквозь прогнившая одежда, из которой только вязаная на что-то и годилась – распустить да связать новые чулки. Но узелка с пожитками старого Иана оказалось достаточно. Видимо, в нём болезнь и пробралась на остров.

Оспа.

Один за другим мальчишки тоже побежали по домам.

Сама Улица казалась неопрятной и измождённой. Великая буря, погубившая Дейви, содрала с крыш дёрн и разломала курятники, усеяла Улицу деревянными вёдрами и повалила каменную стену. Почему никто не прибрался? Не уложил заново дёрн на крыши? Не починил стену? Почему ни одна из дверей домиков не была открыта, хотя солнце светило? Ни женщины, ни старики не сидели на скамейках, грея лица и ноги.

Мальчишки скрывались в домах, а мгновения спустя появлялись снова, растерянные или охваченные паникой.

Кучки торфа у каждого дома казались мальчишкам, несколько месяцев жившим без топлива, роскошью. Зелень острова ослепляла их. Плоскость земли под ногами создавала впечатление, будто мир опрокинулся и упал лицом вниз.

В общем-то, так и случилось. Из двадцати четырёх семей, живших здесь в прошлом году, осталась всего горстка душ. Возвращение команды птицеловов только что удвоило население.

Целый час Куилл просидел в своём опустевшем однокомнатном домике. Пол был в точности такой, как в тот день, когда он уплыл, слегка присыпанный торфяной золой и остатками пищи. «Пол надо выравнивать. Подсобишь мне, когда вернёшься», – сказал ему тогда отец. Но посыпка на полу была едва ли ниже, чем когда Куилл уплыл. Должно быть, они умерли очень скоро… Ужасно. Ему придётся начинать таскать на надел грунт, иначе к осени ничего не вырастет. Больше некому этого делать.

Он начнёт завтра же. Или, может, на следующей неделе.

На столе нашлась брошка из пенни, под столом – пара башмаков. Он бы снял свой наряд из птичьей кожи и мешковины, но кто-то сжёг всю остальную его одежду – из страха, что и она заражена оспой. Он бы помылся – особенно хотелось вымыть уши – но в бадье не было воды. Должно быть, соседи опустошили её, скобля стол, на который перед похоронами уложили тела. Его мать. Его отца. Кого ему благодарить? Кто расскажет ему, как умерли его родители? Может, они что-то говорили под конец – оставили единственному сыну послание…

Что-то такое, что хотелось бы услышать матери Дейви.

Куилл начал придумывать, что скажет ей, а чего нет. Но все красивые басни рассказчика покинули его.