Между нами горы - Чарльз Мартин

Эшли указала кивком на коробку с «Монополией» на столе.

– Вы играете?

– Давно не пробовал.

– Я тоже.

Еще через три часа она захватила три четверти доски, стала собственницей всех отелей, а я оказался на пороге банкротства, поскольку был вынужден платить аренду за каждый бросок кубиков.

– Ну вы даете!

– Помню, мы иногда играли в детстве.

– Иногда?

– Даже, пожалуй, часто. – Она бросила кубики. – Так какой у вас план?

– Дождаться конца снегопада, а потом подумать…

Она считала, передвигая свою фишку.

– Я не о том, как отсюда выбраться. Я спрашиваю, как вы поступите, когда вернетесь домой. С вашей женой.

Я молча пожал плечами.

– Выкладывайте!

– Я…

– Что вы заикаетесь?

– Да вы слова не даете сказать!

– Даю. Говорите. Как вы поступите? Такой хороший человек, как вы, не может плохо себя вести.

– Все сложно.

– Неужели? Добро пожаловать на Землю. Здесь все непросто. Я жду вразумительного ответа. Что вы ей наговорили?

– Кое-что.

– Вы не одиноки. Что именно?

– Такие слова обратно не возьмешь.

– Почему?

– Потому что это… Она… – Я закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Вы были правы?

– Да, но это меня не извиняет.

– Рано или поздно вы перестанете принимать все так близко к сердцу. Я пытаюсь вам помочь. – Она указала на мой диктофон. – У вас лучше получается болтать с этой штучкой, чем со мной.

– Я с самого начала вас предупреждал.

– Вы не очень много на него записываете. Почему?

– Может, я уже иссяк?

– Знаете, человек всегда может взять обратно любые свои слова. Неужели вы сказали что-то настолько ужасное? Слова – это только слова.

Я отвернулся, ковыряя кочергой в камине и глядя на огонь.

«Палками и камнями можно поломать мне кости», как поется в детской песенке… Но если хотите нанести кому-то по-настоящему глубокую рану, воспользуйтесь словами.

Эшли спала беспокойно, бормоча что-то во сне. После полуночи я встал и подбросил в огонь дров. Потом скатал спальник с ее ноги и провел ладонью по ее бедру. Опухоль уменьшилась, кожа уже не была такой натянутой. То и другое было отрадно. Рядом с Эшли на фанере лежал пазл, приобретший какие-то очертания. Всю картинку еще нельзя было угадать, но в одном углу уже вырисовывалась гора. Увенчанная снежной шапкой.

Она лежала в отблесках огня. Длинные ноги, одна приподнята, другая лежит ровно. Расслаблена. Отросшие жесткие волосы на икрах и кудрявые на бедрах – свидетельство времени, истекшего после катастрофы. Голова слегка повернута, футболка морщит на ключице, трусики стали велики и не обтягивают бедра.

Я дотронулся до ее макушки, убрал волосы за ухо, провел пальцем по шее, вдоль руки до самых пальцев. На ее коже появились мурашки.

– Эшли?..

Она не шелохнулась, не ответила.

Треск дров в камине заглушил мой шепот:

– Я…

Она повернула голову. Глубокий вдох, длинный выдох. Глаза двигались вправо-влево под веками. Я так и не сказал правду.

Глава 35

Через неделю мы опять поехали к врачу. Тебя тошнило в каждую урну. Я чувствовал себя ужасно. Стоило мне сказать тебе об этом, ты твердила: «Как иначе, это же твоя работа!»

С этим невозможно было поспорить.

Вынашивание двойни требовало частых ультразвуковых обследований, причем скрупулезных. Твой врач пристально за нами наблюдал. Учитывая мое положение в больнице, они ухаживали за тобой, как за родной.

Нас вызвали. Снова гель на живот, снова елозящий по животу щуп. Они развернули монитор, пристроили его над твоим животом, и мы услышали биение двух сердечек. Все нормально, да?

Или нет?

Оператор убрала щуп, отошла, потом вернулась, сканировала живот еще раз и произнесла:

«Я сейчас».

Спустя три минуты, хотя показалось, что прошло три часа, вошел Стив, твой врач, неубедительно скрывавший свою озабоченность. Он изучил изображение, покивал, сглотнул, похлопал тебя по ноге.

«Шейла проведет несколько анализов. После этого я жду вас у себя в кабинете».

«Стив, – я подал голос, – я умею понимать врачебные недоговорки. В чем дело?»

Он был уклончив – еще один плохой знак.

«Может, и ни в чем. Анализы покажут».

Я ответил бы так же, если бы пытался подсластить пилюлю. Из-за моей спины доносилось странное эхо сдвоенного сердцебиения.

«Что он говорит?» – спросила меня ты, держась обеими руками за живот. Я покачал головой и вышел за врачом в коридор.

Это было излишне. Выражение его лица было красноречивее слов.

Мы сели напротив врача. Было заметно, что ему было тяжело. Он встал, обошел свой стол, принес кресло. Мы сели в кружок.

«Рейчел… Бен… – Его взгляд бегал, он не знал, на кого смотреть, весь вспотел. – Произошло частичное отслоение».

«Что это значит?» – спросила у меня Рейчел.

«Это значит, – ответил он за меня, – что плацента отслоилась от стенки матки».

Ты положила ногу на ногу.

«И?..»

«И… Я видел отслоения и побольше, но и это не маленькое».

«Каков вывод?»

«Полный постельный режим».

Ты сложила руки на груди.

«Этого я и боялась».

«Давайте подождем. Если удастся замедлить процесс или даже остановить его, то все будет хорошо. Для паники нет причин».

В машине на обратном пути ты положила руку мне на плечо.

«Как все это понимать, док?»

«Так и понимать: будешь вынашивать лежа, вспомни сотню фильмов, которые ты всегда хотела посмотреть. Прочти несколько десятков книжек».

«Все утрясется?»

«Если отслоение остановится».

«А если нет?»

«До этого еще не дошло, давай не будем торопить события».

«Но…»

«Милая, давай преодолевать препятствия постепенно».

Глава 36

Дневной свет сочился сквозь ветки, отражаясь от снега. Я брел по горному склону. Снегопад никак не прекращался, навалило уже фута три свежего снегу, и каждый шаг давался с трудом. Без снегоступов я бы пропал. Сейчас снег был сухой и пушистый, мороз мешал ему липнуть. В случае потепления условия стали бы гораздо хуже.

За целый час я не увидел никакой живности. На обратном пути я спустился ниже, в заросли. За нашим треугольным домом я вдруг разглядел еще одну, восьмую по счету, постройку – меньше остальных, размером с сарай. Ее выдала торчавшая из снега дымовая труба. Все остальное было засыпано снегом.

Я описал вокруг трубы круг, соображая, где может находиться дверь, потом стал отбрасывать снег. Добравшись до бетонной стены и не обнаружив двери, я принялся за снег с противоположной стороны. Вместо двери я докопался до окна, попробовал его открыть, потерпел неудачу и ударил в стекло ногой. Однослойное стекло разлетелось осколками внутрь. Я выбил острые зазубрины топориком и пролез внутрь.

Я попал на склад. Одна стена была завешана старыми седлами, уздечками, стременами. Здесь же висели рыболовные катушки без лески и инструменты: молотки, отвертки, мотки проволоки, ржавый нож, банки с разнокалиберными гвоздями и шурупами. Рядом с очагом лежали меха – видимо, здесь подковывали лошадей. Все вместе походило на мастерскую – лагерю такого типа она была необходима. На другой стороне висели автопокрышки, какие-то трубки, даже колесная цепь. Я почесал в затылке. Если сюда добирался четырехколесный транспорт, то это означало, что мы находимся недалеко от границы заказника, то есть гораздо ближе к дороге, чем я думал раньше.

Казалось бы, у меня были основания ликовать, надеяться на лучшее. Но если я дам себе волю, то Эшли прочтет это на моем лице и тоже загорится надеждой. А вдруг все кончится ничем? Угасшая надежда гораздо хуже безнадежности.

Я продолжил осматривать склад. Пока что у меня не было ответа на вопрос, каким образом сюда, в такую даль, попало столько добра. На чем привезли кухонный скарб и все прочее? Потом я задрал голову.

Наверху, на стропилах, лежали шесть-восемь настоящих синих пластмассовых саней. Такие цепляют к снегоходам или полноприводным машинам, иногда в них впрягают лошадей. Сани были разной длины и ширины. Я снял одни – длиной футов семь, достаточно широкие, с полозьями, и легкие – весом не больше 15 фунтов.

Я повернул сани боком, выпихнул их в окно и уже сам был готов вылезти, но напоследок еще раз посмотрел вверх. И не зря: поверх других саней лежало несколько пар снегоступов. Я мог бы их и не заметить. Вот теперь у меня действительно сильно забилось сердце. Кто-то их там сложил, то есть пришел на них в лагерь. Раз это смогли сделать другие, значит…

Снегоступов оказалось в общей сложности четыре пары – все старые, пыльные, с задубевшим, потрескавшимся плетением; однако рамы были прочными. Я выбрал те, которые мне подошли лучше остальных, завязал их на ногах и вернулся в наше треугольное убежище, волоча за собой сани.