Габриэла, корица и гвоздика - Жоржи Амаду

– Если можно, поготовьте еще несколько дней.

– Я спрашиваю потому, что сейчас у нас очень много хлопот с презепио.

Когда посетителей в баре стало меньше, Насиб послал Шико завтракать.

– На обратном пути в бар захвати мой завтрак.

В час завтрака бар всегда пустел. Насиб в это время проверял кассу, подсчитывал выручку и расходы.

Первым после завтрака неизменно появлялся Тонико Бастос, он выпивал "для пищеварения" кашасу с "bitter"[53]. В этот день только и разговоров было, что о похоронах, потом Тонико рассказал о том, что произошло в кабаре после ухода Насиба. Полковник Рибейриньо так напился, что его пришлось тащить домой чуть не волоком. На лестнице его трижды вырвало, он перепачкал весь костюм.

– Рибейриньо втюрился в танцовщицу...

– А Мундиньо Фалкан?

– Он ушел рано. Заверил меня, что у него с ней ничего нет, путь свободен. Ну и я, конечно...

– Бросились в атаку...

– Точнее, вошел в игру. - А она?

– Как вам сказать? Кажется, проявляет интерес.

Но пока не подцепит Рибейриньо, очевидно, будет разыгрывать святую. Тут все заранее ясно.

– А муж?

– Целиком за полковника. Он уже все знает о Рибейриньо. А со мной не хочет иметь никаких дел. Пусть жена улыбается Рибейриньо, танцует с ним, прижимается к нему, пусть поддерживает ему голову, чтобы его лучше стошнило, каналья находит это замечательным. Но стоит мне подойти к ней, как он тут же оказывается между нами. Типичный профессиональный альфонс, - Он боится, что вы испортите ему все дело.

– Согласен на остатки. Пусть Рибейриньо платит, а я буду довольствоваться выходными днями... Я думаю, что и муж очень скоро угомонится. Сейчас ему уже должно быть известно, что я сын местного политического лидера. Поэтому ему лучше держаться со мной подобающим образом.

Пришел с завтраком Разиня Шико. Насиб вышел из-за прилавка и устроился за одним из столиков, повязав салфетку вокруг шеи.

– Ну-ка, посмотрим, что она за кухарка... - Новая? - полюбопытствовал Тонико.

– Никогда не видел такой красивой смуглянки! - лениво процедил Шико.

– А вы мне сказали, что она страшна, как ведьма, бесстыдный вы араб, Скрываете правду от друга?

Насиб разобрал судки, расставил на столе блюда.

– О! - воскликнул он, вдохнув аромат куриной кабиделы[54], жареной солонины, риса, фасоли и банана, нарезанного кружочками.

– Действительно хорошенькая? - расспрашивал Тонико Шико.

– Даже очень...

Тонико нагнулся над тарелками.

– И вы говорите, что она не умеет готовить? Вот лживый турок... Ведь слюнки текут...

Насиб пригласил его к столу:

– Тут на двоих хватит. Отведайте немножко.

Бико Фино открыл бутылку пива, поставил ее на стол.

– Что она сейчас делает? - спросил Насиб Шико.

– Завела длинный разговор с матерью. Рассуждают о спиритизме. То есть говорит мать, а она только слушает да смеется. А когда она смеется, сеньор Тонико, прямо обалдеть можно.

– О! - снова воскликнул Насиб, попробовав кушанье. - Это же манна небесная, сеньор Тонико. Теперь, благодарение богу, меня будут хорошо обслуживать.

– За столом и в постели? А, турок?..

Насиб наелся до отвала и после ухода Тонико растянулся, как обычно, в шезлонге, в тени деревьев позади бара. Он взял баиянскую газету почти недельной давности и закурил сигару, потом расправил усы Насиб был доволен жизнью, утренняя грусть рассеялась.

Позднее он сходит в лавку дяди, купит там дешевое платье и пару домашних туфель. Надо договориться с кухаркой о закусках и сладостях для бара. Вот уж не думал, что эта запыленная и оборванная беженка умеет так готовить... И что под слоем пыли скрывается такая очаровательная, такая соблазнительная женщина... Он мирно заснул. Ветерок с моря ласково шевелил его усы.

Еще не пробило пяти часов. В податном бюро и в других учреждениях было полно народу, когда взволнованный Ньо Гало с номером "Диарио де Ильеус" в руках ворвался в бар. Насиб подал ему вермут и приготовился рассказать о новой кухарке, но тот громко объявил своим гнусавым голосом:

– Началось!

– Что?

– Вот сегодняшняя газета. Только что вышла... Читайте...

На первой полосе была помещена длинная статья, набранная жирным шрифтом. Заголовок увенчивал четыре колонки:

Резкая критика была направлена главным образом в адрес префектуры и Алфреда Бастоса - "депутата палаты штата, избранного населением Ильеуса, чтобы отстаивать священные интересы какаового района", и забывшего об этом. Слабый голос этого депутата раздается лишь тогда, говорилось в статье, когда надо похвалить действия правительства; этот парламентарий умеет лишь выкрикивать "очень хорошо!" и "поддерживаю!". В статье критиковался и префект, один из кумовьев полковника Рамиро, "никчемная посредственность, способная лишь лебезить перед влиятельной персоной - местным касиком"[55], а также выдвигалось обвинение против политических деятелей, проявляющих пренебрежение к вопросу о бухте Ильеуса. Предлогом для статьи послужило вчерашнее происшествие: пароход "Ита" сел на мель. "Самая важная и самая неотложная проблема района представляет такую альтернативу: либо богатство и цивилизация, либо отсталость и нищета, - проблема бухты Ильеуса, или грандиозная проблема прямого экспорта какао", не существует для тех, кто "захватил при благоприятных обстоятельствах командные посты". Засим следовала едкая тирада, которая заканчивалась явным намеком на Мундиньо и напоминала, что "люди с высокоразвитым гражданским чувством намерены в связи с преступной халатностью муниципальных властей заняться этой проблемой и решить ее. Славные и неустрашимые жители Ильеуса, города древних традиций, сумеют осудить, наказать и вознаградить по заслугам!".

– Дело серьезное, мальчик...

– Похоже, доктор написал.

– Скорее Эзекиел.

– Нет, доктор. Я в этом уверен. Эзекиел напился вчера в кабаре. Статья вызовет шум...

– Шум?! Вы оптимист... Будет черт знает что!

– Если только не начнется сегодня же здесь, в баре.

– Почему здесь?

– А банкет автобусной компании, вы забыли? Придут все: префект, Мундиньо, полковник Амансио, Тонико, доктор, капитан, Мануэл Ягуар, даже полковник Рамиро Бастос обещал принять участие.

– Полковник Рамиро? Ведь он теперь не выходит по вечерам.

– И все же он сказал, что придет. Он человек слова и обязательно явится, вот увидите. Не исключено, что обед закончится ссорой...

Ньо Гало потирал руки.

– Вот будет весело... - Он отправился в податное бюро, оставив Насиба озабоченным. Насиб дружил со всеми, лучше ему держаться подальше от политической борьбы.

Пришли официанты, нанятые для банкета, они начали готовить зал, составляли столики. Почти в это же время судья с пачкой книг под мышкой устроился снаружи с Жоаном Фулженсио и Жозуэ. Они наблюдали за Глорией, сидящей у окна. Судья считал, что ее постоянное присутствие на площади скандализирует город. Жоан Фулженсио смеялся, не соглашаясь с ним:

– Глория - это социальная необходимость, сеньор, ее нужно рассматривать как общественно полезный институт, вроде обществ имени Руя Барбозы, имени Тринадцатого мая или дома призрения. Глория выполняет в обществе важную функцию. То, что она красуется в окне и время от времени появляется на улице, поднимает на более высокий уровень один из самых серьезных аспектов жизни города - сексуальную жизнь. Она воспитывает у юношей вкус к красоте и, позволяя мужьям некрасивых жен (а таких, к сожалению, в нашем городе большинство) мечтать о ней, воодушевляет их на выполнение супружеских обязанностей, которые иначе представляли бы для них невероятное затруднение.

Судья соблаговолил согласиться:

– Прекрасная защита, мой дорогой, достойная и защитника и подзащитной. Но, между нами говоря, это несправедливо: столько мяса для одного мужчины, да еще такого низенького и худенького. Если бы она хоть не целый день была на виду...

– А вы думаете, с ней никто не спит? Ошибаетесь, мой дорогой судья, ошибаетесь....

– Что вы говорите! Неужели кто-нибудь осмелился?

– Да большинство мужчин нашего города, достопочтенный. Когда они спят с женами, то думают о Глории, а значит, с ней они и спят.

– Конечно, сеньор, я сразу должен был догадаться, что вы шутите...

– Так или иначе, эта женщина в окне очень соблазнительна, - сказал Жозуэ. - Она так и впивается взглядом в мужчин...

К ним кто-то подошел, размахивая номером "Диарио де Ильеус":

– Видели?

Жоан Фулженсио и Жозуэ уже были в курсе. Судья взял газету и водрузил на нос очки. За другими столиками статья уже обсуждалась.

– Ну, что скажете?