Сказание о первом взводе - Юрий Лукич Черный-Диденко

class="p1">Сегодняшняя утренняя бомбежка застала Валю в хате, где размещался санвзвод. Она снаряжала необходимым сумки санитаров, приходивших из рот, инструктировала их.

Хату качнули близкие разрывы первых бомб, разлетелись, брызнув мелкими осколками, стекла. Валя вместе со всеми побежала в сад — там еще вчера были откопаны щели.

Она выскочила во двор, не накинув даже шинели, — думала, что это налетел какой-либо одиночный самолет. А их нависло над селом множество. В сырой, сочащейся водой щели пришлось сидеть долго, вздрагивая и от бомбовых разрывов, сотрясавших землю, и от холода.

Идущая второй год война и пребывание на фронте ещё не заслонили с беспощадной неумолимостью в Валиной памяти довоенных дней. Странно, но чаще всего именно в такие тяжелые минуты она мысленно возвращалась к давнему, причем возвращалась с чувством некоторого самоосуждения. В самом деле, глубоко ли она представляла себе, какие тягчайшие и суровые испытания может принести жизнь? Валя играла на клубной сцене Любовь Яровую, Катерину из «Грозы» Островского, радовалась своему успеху среди товарищей по клубной сцене, а сама-то по существу как была далека от того мира — больших, потрясенных жизненной грозой чувств, в которые пыталась вжиться! И только сейчас, на войне, он раскрывался перед нею — раскрывался у изголовья умирающих; раскрывался при виде той лютой решимости, с которой шли в бой ее товарищи по полку; раскрывался в задушевных мечтах о грядущем, которыми делились на фронте люди. А суждено ли им быть в этом грядущем? Вновь подумалось обо всем этом, когда сидела в щели и смотрела, как с вражеских самолетов срывались бомбы, сея смерть и разрушения.

Закончилась бомбежка. За селом загремели орудийные выстрелы. И все, кто был в санвзводе, разошлись по подразделениям. Валю направили к переезду, в первый взвод.

…Она торопилась к железнодорожной насыпи, хорошо понимая, что, может быть, несколькими минутами позже перебраться через нее не удастся. Ранее прерывистый клекот то одного пулемета, то другого и разрывы гранат теперь слились в один до предела ожесточившийся гул боя. С насыпи Валя даже не рассмотрела, что перед нею; взвизгнули пули, и она ринулась вниз, туда, где в черном дыму словно бы разверзлась вздыбленная земля.

— Ты что, сдурела? Без тебя бы обошлись, — с силой дернули ее за шинель и втащили в окоп. Упала. А привстав, узнала Зимина.

— Где раненые?.

Зимин кивнул влево и вновь приник к автомату. Пригибаясь, а где и ползком, Валя подобралась к окопу, где лежал тяжело раненный в шею Злобин. Только начала перевязывать его, как неподалеку разорвался снаряд. Валя наклонилась над раненым, прикрыла его. На спину тяжело осыпалась земля. Движением плеч освободившись от нее, Валя закончила перевязку — наложила марлевые подушечки на сквозное отверстие, обвязала шею бинтом.

— Лежи спокойно, вынесем, — рвущимся голосом проговорила Злобину. Красноармеец хрипло стонал, на посиневших губах пузырилась кровь.

Валя чуть приподняла над окопом голову — где еще нужна ее помощь? — и в пяти шагах от себя увидала приникшего к земле бойца. То ли его выбросило из окопа недавним разрывом снаряда, то ли он сам намеревался переползти на другое место и был застигнут осколком, но сейчас красноармеец уже был беспомощен, не мог проползти и пяди. Только по судорожным движениям рук можно было догадаться, что он еще жив и хочет отползти в укрытие. Вот он медленно повернул голову, и Валя узнала Василия…

Фашистские танки были в ста метрах от окопов. Дружный огонь, который вели широнинцы, сдерживал натиск вражеской пехоты, а ее против взвода было брошено более батальона. Но фашистских танкистов уже не страшило отставание бежавшей позади цепи автоматчиков. Орудие, которое при первой атаке вывело из строя две машины — они и сейчас еще дымились перед переездом, — теперь молчало, и танки мчались напролом.

Один из них летел по обочине шоссе прямо на окоп Зимина. Сергей Григорьевич различил на дверцах переднего люка какую-то выведенную черной краской эмблему — то ли пикового, то ли трефового туза. Только однажды — да и то в первом бою перед Смоленском — Зимина смутила какая-то вроде этой чертовщина на борту фашистских танков, штурмовавших их оборонительный узел. После того, первого боя привык относиться к подобным штукам — а их пришлось встречать не раз, — как к глупому шутовству врага, надменно тешившего себя этой символикой. И сейчас Зимин почти в упор стрелял по смотровым щелям, по приборам наблюдения, стремился ослепить тех, кто сидел за броней.

А когда всего каких-нибудь несколько десятков метров отделяло его от танка, опустил автомат, нагнулся за связкой гранат, передумал, схватил бутылку горючки. Танк надвигался на окоп в лоб, и гранаты — их сподручнее метать со стороны — могли сейчас не выручить.

…Словно тысячепудовая кувалда грохнула над окопом, затемнила все. Но еще миг, ворвался свет, и Зимин вскочил, метнул бутылку вслед — в моторное отделение. Оно мгновенно занялось пламенем. С минуту танк волочил за собой шлейф дыма, двигался к насыпи, а затем распахнулись люки и из них с пистолетами в руках стали выбрасываться гитлеровцы. Букаев, сидевший в окопе перед самым шоссе, бросил в них две гранаты.

Сквозь дым, застеливший окоп, Зимин вначале не мог рассмотреть, куда двигались другие танки. Только слышал близкий лязг гусениц. Затем дым рассеялся, и Зимин увидел, что еще и другой танк вздыбился и неподвижно замер со свисающей гусеницей над окопом Вернигоры.

Что-то крича, Вернигора и Исхаков, лишенные обзора из-за нависшей над ними громады, перетаскивали в соседний окоп пулеметы и гранаты.

Третий, поотставший танк приближался к окопам отделения Седых. И тут Зимин заметил Валю. Она, очевидно, ползла, а теперь, когда танк был совсем близко, привстала на одно колено.

— Да в окоп же, в окоп! — отчаянно крикнул Зимин. Но Валя была не одна. Она приподняла и держала на руках Грудинина. Чувствуя, что вместе с ним уже не успеет укрыться в окоп, Валя передернула рукой наперед санитарную сумку — пусть увидят красный крест, — с наивно просящим выражением глаз смотрела, как стремительно надвигалась на нее многотонная машина… И та не свернула в сторону…

— Сволочи! — закричал Зимин и в бессильной ярости полоснул очередью автомата по борту танка — добросить до него гранату он не мог. Но только что происшедшее наполнило силой страшного гнева не только сердце Зимина. Из своего окопа скользнул навстречу танку Крайко. Сдвинувшаяся на лоб шапка мешала ему видеть, и он сбросил ее движением головы. Быстро работая локтями, он полз по земле и вдруг вскочил, размахнулся гранатой. В ведущее колесо он попал точно.