Диагноз: гений. Комментарии к общеизвестному - Сергей Сеничев

Богемнейший из французских поэтов и записной педераст ВЕРЛЕН был по собственному признанию горьким пьяницей с семнадцати лет. И в непреуменьшаемой степени вследствие именно этого изрядную часть жизни провел на больничных койках. Там же «король поэтов» и председательствовал на собраниях «подданных», приходивших навестить мэтра. В больнице и умер. От банального в контексте этой главы цирроза печени. Под подушкой у простившегося с миром Верлена нашли флягу с полынным напитком…

РЕМБО повезло: подсаженный на абсент своим во всех смыслах партнером Верленом, он просидел на «яде, которым дышали сивиллы» не больше трех лет. Но и этого срока было вполне достаточно, чтобы умудриться перешагнуть через все нормы общественной морали, описывая нюансы своих падений в стихах, шокировавших даже самую богемную публику… С другой стороны, а случился бы Рембо без тех попоек и оргий?..

Гюстав Моро говорил, что картины ТУЛУЗ-ЛОТРЕКА «ЦЕЛИКОМ написаны абсентом». Мы уточним: наполовину. Ибо гениальный карлик (Анри был чуть выше полутора метров росту) абсент в чистом виде недолюбливал, предпочитая ему собственного изобретения гремучую смесь под названием «Землетрясение» (абсент + бренди). Художник повсюду носил с собой трость, которую методично пополнял полулитром коктейльчика и из которой всякие полчаса наливал себе рюмочку — без нее в кармане он также не делал из дома и шагу. «Нужно пить помалу, но часто», — говаривал не без бравады этот раб трости…

Разговор о трагической судьбе инвалида детства впереди, а здесь несколько слов об алкоголизме Тулуз-Лотрека, как медленной форме самоубийства. «С тайной гордостью» обнаружил Анри однажды, что он «прирожденный пьяница» и способен поглощать спиртное колоссальными дозами без ОСОБО ЗАМЕТНОГО эффекта. И испытал от открытия несказанное удовлетворение: «Землетрясение» приносило «горбатому Дон-Жуану» не только утешение, но и помогало преодолевать неизбывный — вот такой вот парадокс — страх перед борделем (салоны терпимости этот художник-эротоман начал посещать вскоре после разрыва с очередной любовницей, а с 1894-го попросту поселился в одном из публичных домов). Три года спустя певца «Мулен-Ружа» увезут в психушку со страшнейшим приступом белой горячки. Он проведет в лечебнице несколько месяцев. Выйдя, станет пить еще больше. Кончится все в 1901-м — параличом. Анри не исполнится и тридцати семи…

Из письма ГОГЕНА с Таити своему парижскому агенту, любезно приславшему чек с энной суммой за проданные картины: «Сижу перед домом, курю сигарету и попиваю абсент… ни о чем в этом мире не заботясь»…

Не то Гоген, не то Тулуз-Лотрек приучили к абсенту и ВАН ГОГА. Во всяком случае, в 1887-м Анри нарисовал пастельный портрет друга Винсента со стаканом «Зеленой музы». И в том же году Ван Гог разродился натюрмортом с графином воды и тоже стаканом этой отравы из отрав. Полотно он назвал, не мудрствуя лукаво: «Абсент»…

Опять же, именно с другом Полем и именно абсент пил Винсент накануне трагифарсовой истории с усекновением уха. Ну да не суть… Суть в том, что и прежде отличавшийся заметной эмоциональной неустойчивостью, после приобщения к зеленому (в буквальном уже смысле слова) змию Ван Гог практически напрочь утратил адекватность. Во всяком случае, совпадение участившихся галлюцинаций и припадков художника с периодом его особых отношений с абсентом и коньяком не случайно.

Но и тут заковыка: ряд исследователей творчества Ван Гога уверяют, что его обращение с цветом и светотенью, вызванные, разумеется, шизофренией, эпилепсией, глаукомой, порфирией (расшифровывать долго — сами слазьте в словарь, если охота), дигиталисной интоксикацией, интоксикационным психозом и всем остальным, чего в его больничную карту понаписали за последние век с лишним — отрыжка пристрастия ко все той же «музе». Проще говоря, причудливо искаженные перспективы и преобладание на полотнах ядовитых желто-зеленых оттенков — плоды абсентного алкоголизма Ван Гога.

Тут и вывод, каким бы смелым он нам ни показался: без абсента не было бы Винсента, полотна которого оцениваются теперь в десятки миллионов долларов…

УАЙЛЬД капитально зашибал еще в молодости, в пору своих лекционных турне по Соединенным Штатам. Очевидцы рассказывали внукам об английском поэте, который мог «перепить дюжину горняков, а потом вынести их, взяв на руки по двое враз»… Да и в законченного абсентиста Уайльд превратился сильно задолго до печально известного процесса, приведшего его на нары Редингской тюрьмы.

При этом любопытно, что поклонником «Зеленой феи» голубой драматург становился буквально через не могу: «Я никак не могу привыкнуть к абсенту, но он так идет моему стилю» (не отсюда ли нынешнее «Жажда ничто — имидж всё»?)… В конце концов он приучил-таки себя к «изумрудной анестезии», и чем тяжелее жилось падшему кумиру, тем охотнее прибегал он к любимой терапии. У абсента, говорил он, чудесный цвет, зеленый. Стакан абсента, говорил он, очень поэтичен. «Какая разница между ним и закатом?» — пытался поэтизировать он. И развивал свою мысль: «После первого стакана ты видишь вещи такими, какими тебе хочется. После второго ты видишь их такими, какими они и не были. Наконец, ты видишь их такими, какие они есть на самом деле».

Переселившийся после освобождения из тюрьмы во Францию, где доживал под именем Себастьяна Мельмота, Уайльд — по рассказам очевидцев же — пил «УЖАСНО МНОГО абсента, который дарил ему его видения и похоти».

Сам рассказывал: «Три ночи напролет я пил абсент, и мне казалось, что у меня исключительно ясный разум. Пришел официант и стал сбрызгивать водой опилки на полу. Тут же появились и быстро выросли чудесные цветы — тюльпаны, лилии и розы, истинный сад» — и сильно удивлялся, что никто, кроме него, не замечает этой свежевыросшей красоты.

Когда же гарсон упросил чокнутого клиента удалиться, Уайльд «встал и направился к выходу, чувствуя, как тяжелые головки тюльпанов бьют меня по ногам»…

Свои последние НЕСКОЛЬКО СТАКАНОВ полынной потравы изгнанник совести поглотил в одном из парижских кафе, до которого добрался, едва оклемавшись после тяжелой операции на ухе — это произошло за неделю с небольшим до конца. За четыре дня до смерти, с пиявками на висках, он все еще требовал шампанского…

ГЮГО «начинал день со стакана абсента в кафе "Прокоп" и им же его завершал в кафе "Режанс"»…

А перепуганный Бодлер в конце жизни пытался бросить — и пьянство, и наркотики. Удалось бы или нет, мы не узнаем никогда: тогда же, за два года до смерти, певца винопития разбил паралич, оправиться от которого ему было уже не суждено…

Не один алкогольный делирий пережил и буквально боготворимый Бодлером — тоже известный в большей степени как опиоман, нежели пьяница — ПО.

По пил самоубийственно. С определенного момента его изнуренный спиртом и наркотиком организм отказался принимать горячительное и бурно реагировал даже на ничтожные дозы. При этом, по словам все того же Бодлера, По «пил водку как варвар, а не одержимый алкогольным пороком эстет». Заслужить такое из уст не кого-нибудь, а самого автора «Цветов зла» — это надо было ох как постараться… Жаловал По и обожаемую Тулуз-Лотреком смесь абсента с бренди. Сам жаловал и одного из своих издателей успел к этому делу безвозвратно пристрастить…

Однако что теперь противопоставить тысячекратно доказанному факту: алкоголь являлся для этого дьявольски одинокого и насквозь нездорового человека незаменимым лекарством, релаксантом, без которого не было бы По — неповторимого поэта и прозаика, имя которого останется в веках навсегда…

«Весьма порядочно» — и в компании, и в одиночку — пил последние десять лет жизни и О’ГЕНРИ. Виски служило ему допингом при том темпе работы, который был необходим писателю, чтобы хоть как-то умудряться выполнять свои обязательства перед издателями. Очевидцы утверждали, что О’Генри «умел пить как истый джентльмен». В том смысле, что буйным и опустившимся его никто никогда не видел. Однако кончилось все циррозом печени…

Законченный невротик ШУМАН пил по двум причинам. Во-первых, в какой-то момент он обнаружил, что алкоголь приводит в состояние эйфории, в котором его фантазии особенно летучи (тут Гофмана вспоминаем). И композитор-Шуман совершенно сознательно «пьянил» себя — вином, кофеином, никотином. Во-вторых: с ранней юности его мучили жесточайшие приступы меланхолии на почве нездоровой робости перед окружающими. Он не находил себе места, тощал и чернел. Его преследовали бессонницы. И Шуман-социопат занялся «самотерапией», которая, однако, лишь ухудшила состояние. Он бродил из таверны в таверну, домой его приволакивали в бессознательном состоянии. Так, однажды после очередной недельной пьянки невменяемый 18-летний Роберт поджег сигарой свою постель. К нему вернулись давнишние слуховые галлюцинации. Молодой человек оказался на грани самоубийства. Впрочем, это были уже симптомы надвигающейся шизофрении. Но ведь мы здесь лишь фиксируем голый факт: пил…