Седьмой совершенный - Самид Агаев

Пообедав, Абу-л-Хасан в сопровождении секретаря совершил прогулку по территории халифской резиденции. Одну за другой обошел казармы гвардейцев, Яанисиййа, Муфлихиййа, названные так по именам командиров полков грека Иоанна Яниса и евнуха Муфлиха, отборных солдат аскар-ал-хасса и личной гвардии халифа Мухтарин. На плацу позади халифского дворца происходили учебные бои, доносились звон мечей и шумные возгласы. Участники состязаний были окружены плотным кольцом зрителей. Подойдя ближе, Абу-л-Хасан пробрался в первый ряд. Узнавая министра люди, почтительно, расступались перед ним. Абу-л-Хасан с удивлением отметил, что в этот неурочный час среди зрителей очень много придворных высокого ранга и военачальников. Подняв глаза, он увидел, что на трибуне сидит сам халиф ал-Муктадир и с интересом следит за происходящим. Абу-л-Хасан поклонился на всякий случай, хотя был уверен, что его поклон никто не заметит, и перевел взгляд на ристалище:

– Вот оно что, - пробормотал он себе под нос. Среди участников состязания он заметил ладную фигуру евнуха Муниса. Держа в каждой руке по мечу Мунис сражался против четырех тюрок-гвардейцев. В этой игре выбывшим считался солдат, получивший порез или не удержавший в руках оружие. Мечи в руках Муниса разили с такой ловкостью и быстротой, что Абу-л-Хасан сказал вполголоса, обращаясь к своему спутнику:

– Он больше похож на наемника, этот евнух, а тюрки - на евнухов. Как много людей занимаются, несвойственным им делом.

Мунис вывел из строя троих нападавших, а сам получил ранение от четвертого, на этом бой закончился. Под приветственные возгласы участники боя повернулись лицом к халифу и поклонились. Халиф поднял руку в одобрительном жесте и покинул трибуну.

Учебные бои продолжались, но зрители стали расходиться.

Абу-л-Хасан подошел к Мунису и приветствовал его.

– Воистину ты рожден воином, - сказал он.

– Благодарю тебя, о Абу-л-Хасан, - наклонив голову, ответил Мунис, твои слова много значат для меня.

– Ты ранен, - заметил Абу-л-Хасан.

Из порезов на мускулистых руках евнуха шла кровь. Мунис засмеялся.

– Это хорошо, - сказал он, - раны освежают мужскую кровь.

Подошел лекарь и стал обрабатывать раны дезинфицирующим раствором, а затем наложил повязки.

Подождав, пока тот удалится, Абу-л-Хасан сказал:

– Многие, Мунис, завидуют тому расположению, какое выказывает тебе повелитель правоверных. Но я лично думаю, что это лишь малая толика того, чего ты достоин.

Собравшийся уходить, Мунис остановился и изумленно посмотрел на министра.

Был он среднего роста, но прекрасно сложен: стройный, плечистый с тонкой талией. Встретившись с его голубыми глазами, Абу-л-Хасан отметил, что глаза халифа ал-Муктадира тоже голубого цвета. Удивление Муниса было неподдельным. Он, уже привыкший к положению любимца халифа и к лести окружающих, все же понимал, что разговаривает с очень влиятельным человеком в иерархии халифской империи, который совершенно не нуждался в покровительстве евнуха.

– Ты, Мунис, даже не представляешь, на какую должность я тебя рекомендовал, и все бы получилось, если бы не противодействие Ибн ал-Фурата.

– Какую должность, о Абу-л-Хасан?

– На должность силах-салара.

Потерявший дар речи евнух подошел ближе. Даже в самых смелых мечтах оскопленный раб не мог вообразить себе такое.

– Ибн ал-Фурат? - наконец переспросил он.

– Ибн ал-Фурат, - подтвердил Абу-л-Хасан, - ты же знаешь эту знать, потомственных чиновников, они не любят выскочек, даже если они и умные люди, вроде нас с тобой. У них все время случаются провалы в памяти, они забывают, что даже Али пришлось доказывать свое право на имамат.

– Ты не шутишь, Абу-л-Хасан? - спросил Мунис.

– Нет.

– Значит, нам есть, о чем разговаривать.

– Ты сметлив, - улыбнулся Абу-л-Хасан, - это хорошо. Но не сейчас, слишком много любопытных, к нам прислушиваются.

Мунис кивнул и ушел. Глядя ему вслед, Абу-л-Хасан заметил своему спутнику:

– Оскопить такого героя было преступлением.

– Скопят мальчиков, - ответил секретарь, - в этом возрасте не очень-то и видно, кто герой, а кто трус. Да и монахи по-своему оценивают мужчин.

– Имеет ли он влияние на ал-Муктадира? - спросил Абу-л-Хасан.

– Этого никто не знает, - ответил секретарь, - почему-то к нему благоволит халиф.

Абу-л-Хасан повернулся к секретарю и, пристально посмотрев на него, сказал:

– Это серьезное упущение, надо непременно узнать.

– Слушаюсь, раис.

Тут Абу-л-Хасан увидел ибн ал-Фурата в сопровождении свиты, спешащего к месту учебных боев.

"Старый лис опоздал", - злорадно подумал Абу-л-Хасан. И он был прав. Фурат, услыхав, что халиф наблюдает учебные бои, торопился показать свою заинтересованность в боевом духе гвардии. Но не успел.

Подойдя к нему, Абу-л-Хасан приветствовал вазира. Фурат небрежно кивнул в ответ.

– Не повезло вам, - сокрушенно сказал Абу-л-Хасан.

– Это еще почему? - грубо ответил Фурат.

– Такое зрелище пропустили. Мунис сражался как лев. Сам повелитель правоверных пришел полюбоваться.

Фурат скривился в усмешке.

– Не знаю, как я переживу это, - сказал он.

Абу-л-Хасан улыбнулся, оценив иронию.

Фурат повернулся, собираясь уходить. Абу-л-Хасан сказал ему вслед:

– Повелитель прочит его в военачальники.

Фурат напрягся и медленно повернулся к Абу-л-Хасану:

– Откуда это известно?

Абу-л-Хасан развел руками.

– Вам ли этого не знать. Ходят слухи.

Два царедворца, источая яд, улыбнулись друг другу и разошлись.

"Наживка брошена", - сказал себе Абу-л-Хасан, возвращаясь в диван тайной службы. Особенно его забавляло то, что он импровизировал. Абу-л-Хасан еще не знал, какую выгоду он извлечет из противостояния Муниса и Фурата, но интуитивно чувствовал, что начатая интрига пойдет ему на пользу.

Едва в сознании забрезжил рассвет, как его руки потянулись, пытаясь нащупать плавные изгибы женского тела. Но в следующее мгновение он застонал и поднял голову, проклиная нечистого. Десять лет без малого, как погибла Анаис, а он все ищет ее тепло в этом призрачном предрассветном времени. В комнате он был один. Ахмад Башир удивленно хмыкнул и вслух произнес:

– А где же эта деревенщина?

Оделся и вышел во двор. Порасспросив сторожа, он узнал, что его приятель ушел еще затемно, куда - неизвестно.

– Понятно, а где твой хозяин?

– Здесь где-то ходит.

Оглядев двор, полный всякого люда: торговцев и покупателей, поденщиков и солдат, Ахмад Башир заметил хозяина, который в свою очередь, заметив скандального постояльца, юркнул в ближайшую комнату. Подойдя ближе, Ахмад извлек его оттуда и сказал:

– Я отправляюсь по делам. Если, когда я вернусь, обнаружится, что мою комнату кто-то занял, пеняй на себя, ибо я разобью твою башку об этот колодезный камень. Ты меня понял?

Хозяин, вымученно улыбаясь, кивнул.

Ахмад отпустил ворот его одежды и вышел со двора. Он отправился к набережной, где наняв лодку, велел отвезти себя к каналу ал-Муалли. Это был канал примыкавший к Ад-Дар-ал-Азиз, дворцовому комплексу, на территории которого находились все правительственные учреждения.

Имран ушел из караван-сарая затемно. У привратника он спросил, где находится ближайший рынок, и теперь двигался в указанном направлении. Чувствовал он себя отвратительно: невыспавшийся, в непросохшей одежде, дрожа от холода, он брел по каменистой дороге, старательно обходя лужи, пока не добрался до базара "Сувайка Галиб". Базарные ворота были еще закрыты, и ему пришлось немного подождать. Моросил дождь и Имран, спрятавшись под навесом, размышлял над своим положением. Больше всего его мучил вопрос - случайна ли встреча с Ахмад Баширом. Судя по тайному знаку, можно было предположить, что это новый посланник фатимидского халифа, прибывший за головой Имрана. Но к чему было проявлять столько лицемерия и тянуть время? Но, с другой стороны, чего еще можно было ожидать от старого интригана, каким,несомненно, являлся бывший начальник полиции? Имран с тоской посмотрел на небо, пытаясь в разводах серых туч разглядеть свет. Его знобило. "Кажется, я заболел", сказал себе Имран и стал щупать лоб. Никогда еще ему не было так плохо, даже в тюрьме, в ожидании казни. Он с тоской подумал о караван-сарае, где в тепле спал сейчас Ахмад Башир и едва не пошел обратно. Усилием воли он сдержал себя и еще выше поднял плечи.

Читатель! Вообрази себя стоящим в сырой одежде без денег и с простудной ломотой в теле сумеречным утром на улицах чужого города, даже если этот город называется Багдад, иначе Мадинат ас-Салям, как первоначально назвал его основатель города халиф ал-Мансур[110]. Вообрази и посочувствуй нашему герою.