Зверюшки - Николай Эдельман

Ему стало по-настоящему страшно. Он выбрался из спальника, дрожа всем телом, отбежал к кустарнику, за которым начинался собственно лес, и встал там, тяжело дыша, как загнанная лошадь. Но взгляд его сам собой неудержимо стремился к темному пятну спальника около костра, а слух напрягался, улавливая обрывки слов. Его пугало не то, что эти слова могли означать, а то, что он не понимал происходящего. Как будто в Алину вселился кто-то чужой, подчинив её своей воле, и вещал её устами... Или - ему в голову пришла ещё более ужасная мысль - это не Алина лежит там в спальнике, а какой-то Зверюшка занял её место, приняв форму её тела, и если взять нож и сделать разрез, внутри не окажется ничего, кроме розовой субстанции, похожей на пористую резину. Его охватило непреодолимое желание узнать правду, и он начал лихорадочно шарить по карманам в поисках ножа. И когда до него дошло, что сейчас может произойти, он крепко зажал одну руку в другой, чувствуя лихорадочную пульсацию крови в жилах, и затравленно огляделся. Он хотел броситься в лес, не разбирая дороги, не боясь неведомых чудовищ, скрывающихся в непроглядной чащобе. Пусть ветви обдирают кожу, выкалывают глаза - лишь бы оказаться подальше отсюда. Но... он не мог покинуть девушку. Казалось, что странное безумие, овладевшее Алиной, перекинулось и на него, только приняв другую форму.

Он спустился по усыпанному голышами склону к речке, зачерпнул ладонями воды и плеснул в лицо. Ледяная вода слегка привела его в чувство, и он заметил, что в долине необычно светло. Неужели скоро рассвет? - подумал он, надеясь, что при дневном свете кошмар кончится. Но небо было совершенно темным, и тем не менее из-за его спины струился непонятный свет, и огромная скала на другом берегу реки, целиком состоявшая из белого мрамора, сверкала тысячами отблесков. Он повернулся, окончательно решив, что это сон, и жуткий кошмар продолжается, принимая новые формы, но через минуту ему стало ясно, откуда исходит свет - над горным склоном поднималась луна. Ее край показался из-за гребня, просвечивая между стволов сосен, отчетливо выделявшихся черными силуэтами на фоне огромного желтого диска, настолько яркого, что на нем почти невозможно было различить детали. Светило медленно ползло по усеянному звездами небосводу, заливая долину призрачным сиянием.

Н. несколько минут следил за его движением, затем вернулся к костру, в глубине души надеясь, что кошмар кончился и Алина спокойно спит. Но надежды были напрасными - раненая все так же бредила, и в лунном свете её лицо казалось совсем потусторонним. Н. зажал уши руками и потряс головой, изо всех сил стараясь проснуться. Ему казалось, что его лицо и тело обволакивает тончайшая, почти неосязаемая пленка, отделяющая его от родного мира, в котором все просто и понятно, мешающая вернуться туда, сдавливающая кожу, лишающая легкие воздуха. Он водил руками по лицу, пытаясь нащупать эту пленку и сорвать её с себя, вырваться из нее, как из кокона, но она ускользала, или, разрываясь под его пальцами в тончайшие клочья, снова нарастала быстрее, чем он успевал её рвать. Поняв, что ему ничего не удастся с ней сделать, он бросился к Алине, опустился рядом с ней, схватил её за плечи и принялся трясти, крича:

- Алина! Хватит! Перестань! Замолчи, слышишь? Перестань! Не надо!

Поняв, что и это не помогает, он сделал последнее, что оставалось прижался губами к её губам, пышущим жаром, вложив в поцелуй весь свой страх и отчаяние, надеясь изгнать поселившееся в ней существо, а если нет, то хотя бы заставить замолчать, не давать ей говорить, не выпускать из её рта пугающие слова. Он целовал любимые губы, присосавшись к ним, боясь оторваться от них хотя бы на мгновение. Из груди Алины вырвался тихий стон, проникая через рот в его существо, и он чувствовал, как понемногу кошмар отступает, что перед ним лежит его Алина, его любимая женщина, тяжело раненая, истекающая кровью, и никакая Столица ему уже не нужна, а горы надо перейти только для того, чтобы спасти её.

17.

Вооружившись иголкой с ниткой, Н. смастерил из спальника и лямок рюкзака нечто вроде люльки для раненой девушки. Попробовав поднять это приспособление, он понял, что не в состоянии ничего больше утащить. Еда ему была не нужна: он был уверен, что в течение дня Алину нужно доставить к врачу, иначе её не спасти. Оставался ещё автомат. Немного поколебавшись, Н. вытащил из него затвор, зашвырнул в заросли крапивы, а сам автомат бросил в речку. Он полагал, что оружие не понадобится: если он уцелел случайно, то второго шанса не представится, а если его оберегает судьба, то и беспокоиться не о чем.

Повесив люльку, в которой лежала бессознательная Алина, на грудь, он начал пробираться вверх по распадку, надеясь выбраться на седловину хребта. Путь пролегал по девственной тайге, сплошь заросшей шиповником и малиной. Колючки цеплялись за волосы Алины и рукава его куртки, обдирали кожу на пальцах и лице. Ноги спотыкались об стелющиеся по земле изогнутые ветви берез и полусгнившие сучья. Иногда приходилось перебираться через поваленные, обросшие мхом стволы. Наконец, заросли кончились, но легче не стало - Н. вышел на крутой склон, усеянный каменистыми осыпями, и пересекал их, рискуя вызвать каменную лавину. Пот градом катился по его лицу, хотя он уже давно снял и выбросил куртку, а упиравшиеся в небо вершины были все так же далеки. Руки, которыми он поддерживал Алину, облегчая нагрузку на шею, давно свело так, что они начинали кричать всеми нервами при попытке их разогнуть, спину тоже ломило, и ему казалось, что плечевые кости сошли со своих мест и упираются в кожу, угрожая её прорвать. Потом и ноги начали отказывать, с трудом поднимаясь и перешагивая через препятствия.

Путь Н. пересекал полосу сгоревшей тайги - по горному склону, насколько хватало глаз, разлилось море ядовито-малинового иван-чая, над которым поднимался редкий строй почерневших палок. Где-то здесь Н. в первый раз понял, что уже не в силах двигаться, и упал лицом в зловещую малиновую стихию. Сердце неистово колотилось, легкие работали на пределе, мозг пылал. Прямо перед собой он видел мертвенно-бледное лицо Алины с закрытыми глазами. Его охватила паника: она умерла, пока он тащил её и тряс. Он приложил ухо к груди девушки, но не смог ничего услышать - так сильно стучал в висках пульс. Тогда, достав непослушными руками нож и раскрыв его, он приложил лезвие к губам Алины. Полированная стальная поверхность помутнела. Он понимал, что надо подниматься и продолжать путь - тонкая ниточка жизни раненой в любой момент могла оборваться. Но изнуренное тело отказывалось повиноваться. Ему хотелось остаться здесь и лежать рядом с Алиной, уснув вечным сном...