На задворках галактики - Александр Валидуда

Ковалёнок сорвался с места как хороший спринтер. А Масканин в след ему подумал, что так и не спросил, каким таким чудом тот оказался в штабе батальона. Хотя, смысла было спрашивать? Попался салага на глаза порученцу, со своей вечно 'одухотворенной', по молодости лет, физиономией, вот и помёлся искать командира. Интересно другое, зачем к шести нолю в штаб вызывают? Обычно Дед всех собирает часам к семи, к семи тридцати. А тут что за спешка такая? Эх, самое время вздремнуть бы.

– Что, Макс, 'на ковёр'? – Чергинец задвинул на затылок шапку, убирая с глаз выпавший золотистый кудрявый чуб. И имея в виду их недавнее совместное предприятие, философски заметил, цитируя детскую сказку: – Не долго стражи сны смотрели…

– Тьфу… – только и ответил Масканин, машинально сделав въевшийся с детства охранный жест, и нырнул в обшитый длинными криво распиленными досками ход сообщения. Он уже не видел, как Чергинец вдогон перекрестил его.

Штаб батальона, он же по совместительству основной командный пункт, располагался далеко за второй линией траншей в перелеске. Здесь, в дальних предгорьях Монберга, поля часто чередовались полосами лесов с проплешинами мелких болот. Позади оставался сплошной лесной массив, по которому дивизия наступала три недели, ведя 'профильные' бои. Но чаще приходилось действовать в поле, где командование использовало егерей как обычную пехтуру.

Просто удивительно, как всего за несколько дней сапёрный взвод отстроил этот здоровенный блиндаж, в котором свободно могло разместиться до сотни человек. Даже полевой дизель-генератор умудрились впереть. И перекрытия срубили надёжные, шальной шестидюймовый снаряд не причинил блиндажу серьёзного вреда, когда несколько дней подряд хаконцы вели беспокоящий артогонь.

В штабе в этот утренний час было тихо. На пороге Масканина встретил сонный дежуривший унтер, доверительно ответивший на вопрос, что нет, начштаба изволят отдыхать, а вызвал господина подпоручика к себе командир батальона.

'Ещё того веселей', – подумал Масканин, снимая портупею вместе со всем на неё навешанным и отдавая унтеру бушлат и шапку, да беря протянутую слипшуюся щётку с остатками ваксы. Выйдя в предбанник, он привёл как мог в порядок изношенные сапоги, надел и поправил портупею, к которой были пристегнуты кобура с табельным 'Сичкарем' и упрятанный в незатейливые ножны бебут – изогнутый вольногорский кинжал с лезвием в локоть длиной, весьма удобное оружие ближнего боя, скорее даже не кинжал, а укороченная шашка. Одёрнул полевой китель, поправил командирский планшет и придирчиво осмотрел себя в навешанное прямо на бревенчатую стену зеркало. Провел ладонью по едва отросшим волосам, хорошо что побриться с вечера успел. 'На ковёр' следовало являться в допустимом внешнем виде, хоть начальство и было снисходительно в этом отношении, по себе зная все прелести окопного быта.

Как бы трудно не было, но гигиену поддерживали всегда, такие неизменные спутники человека, как крысы и вши прибыли вместе с предками ещё в эпоху освоения планеты. Вместе с ними и бациллы всякие. Кстати, давно замечено, если по чьему-то недосмотру в подразделениях прекращают за собой следить, то вслед за внешним обликом падает и моральный. Подразделение становится похожим на банду мародёров или дезертиров. И это чревато разложением соседних подразделений. И как источник всякой заразы они опасны. Поэтому не встретишь в армии длинноволосых, да и бороды были четко уставом регламентированы. За одеждой тоже следили, стирали при каждой возможности, желательно с кипячением, нижнее бельё просто выкидывали, им-то снабжали, слава Богу, исправно. Поэтому вши и прочие 'радости' появлялись редко. И всё же, на передовой не всегда была возможность следить за одеждой. Одно дело полевая форма, которая иной раз превращалась во что-то невообразимое по меркам гарнизонной службы мирного времени, другое дело личная гигиена. Однако приходить на разнос в обычном расхлёстанном, сточки зрения тыловика, виде Масканин не хотел. Поэтому и оставил свой заляпанный да латаный-перелатаный бушлат штабному унтеру, в душе готовясь к начальственному гневу. А то что вызов комбата в сей ранний час означал неминуемый трагичный разбор его скромной персоны, он чувствовал даже не интуитивно, а на основании давно приобретённого опыта. Дед хоть и страдал бессонницей, но не до такой степени, чтоб по пустякам вызывать к себе на чай спозаранку.

Глядя в зеркало, он ещё раз поправил пятнистый китель, одёрнул воротник-стоичку с широкими чёрными на медной основе петлицами с вензелем полка и скромными звёздочками. К полевой форме погоны не полагались, их носили на повседневной и на парадной формах, да на шинелях, которые последние десятилетия относились к повседневке. Цвета же околышей и окантовок вольногоры носили, как и артиллеристы, саперы, танкисты – чёрные. Награды на полевой форме по уставу не полагались, хотя повсеместно это правило всеми нарушалось. Но наград Масканин и не имел, обходило как-то начальство его наградами, да он и не стремился к ним, равнодушно посматривая на не обделённых товарищей. Однако сам не редко писал представления на своих бойцов, которые зачастую удовлетворялись командованием. Если бы не полагалось носить на полевухе отличительные знаки, он бы и их не навешивал. А так под верхним клапаном левого нагрудного кармана был навинчен знак 'добровольческий крест', дававшийся добровольцам в первые два месяца войны, рядом знак '10 штыковых'. На самом деле их было тринадцать. Над правым карманом, сбоку от жёлтой и красных нашивок, сиротливо пристроилась 'Вишня', которую полагалось носить только справа на манер ордена, и ценилась она в общем-то как орден. Официально 'Вишня' называлась 'За стойкость' и давалась, как написано в статуте знака отличия: 'за обречённое сражение в безвыходной ситуации без надежды на победу'. Вот так, не больше, не меньше. Другими словами, в плен не сдался и пулю себе не пустил, а предпочёл драться до конца. Про пулю – это конечно преувеличение, иногда лучше застрелиться, чем попасть в плен. Солдатские 'Вишни', как и аналогичные им офицерские 'Солнца', были редки.

Свою 'Вишенку' Масканин получил в мае 150-го, когда полк десять дней держал оборону в полном окружении, оседлав так необходимую хаконцам дорогу во время их контрнаступления на Герону. На одиннадцатый день, когда к ним прорвались мотострелки, в полку оставалось менее трёхсот активных штыков – около одной семнадцатой штатной численности. В военное время в полках разворачивались пятые батальоны, а в батальонах четвёртые роты, вот и набегало с учетом артиллерии, сапёров, связи и прочей спецуры порядка пяти тысяч человек. А в егерских дивизиях, хоть и имевших лесную специфику, но оргштатно в последние полвека идентичных стрелковым, с учётом гаубичного, пушечного и зенитного полков, да отдельных подразделений, выходило до двадцати трёх тысяч личного состава. Что вкупе со всеми огневыми средствами заметно превосходило хаконские и велгонские пехотные дивизии.

Командира батальона не зря звали Дедом, прозвище свое он натурально получил за возраст. Подполковнику в отставке Аршеневскому Константину Михайловичу к началу войны исполнилось шестьдесят два. Выслужив двадцать семь календарных лет, он в сорокапятилетнем возрасте благополучно вышел в отставку и жил очень даже безбедно в столице семнадцать последующих. А вот сказалась старая жилка, не смог усидеть в тылу, подавая рапорт за рапортом о зачислении в действующую армию. В мае 150-го его последний рапорт, к удивлению многих, был удовлетворён и теперь уже подполковник действительной службы прибыл в 7-й егерский вольногорский, после проведённого месяца в запасном полку, откуда, получив персональный наряд управления кадров округа, отбыл на южный фронт. Прибыв в 7-й ЕВП, принял активное участие в его переформировании. Абсолютно не претендуя на служебный рост, он так и застрял здесь комбатом-4, к радости скороспелых взводных и ротных и к вящей славе полка. Все прежние батальонные начальники, с которыми полк вступал в войну, сменились по три-четыре раза, иногда уходя на повышение, как комбат-1, получивший под начало 5-й ЕВП, но чаще получая место в братских могилах. Поэтому четвертый батальон небезосновательно считался самым боеспособным в боевом управлении во всей дивизии.

Выдохнув, словно перед рюмкой водки, Масканин коротко постучал и решительно распахнул грубосколоченную дверь. Дед по обыкновению восседал во главе широкого стола, сбитого из плохо отёсанных толстых досок. Если не считать пепельницы из обрезанной 57-мм гильзы зенитного снаряда, алюминиевой солдатской кружки с остатками чая, двух аппаратов полевой связи, пресс-папье, тонюсенькой папочки для бумаг, готовальни с треснувшим корпусом, транспортира и пачки цветных карандашей 'тактика', то стол был сейчас девственно пуст. Сам комбат пребывал в странно сочетаемом суровом и благостном настроении. Видимо до сих пор про себя радовался вручённому на днях 'Суворову' второй степени, ставшим приятным дополнением к медалям далёкой боевой юности.