Игра в Тарот - Алексей Грушевский

Толик, наверное, даже если и захотел не смог бы не смотреть в зеркало, стоящее теперь прямо перед ним за столом. Это было единственное, что ему ещё осталось. Он не мог двигаться, он не мог закрыть свои, казалось вылезающие из орбит, глаза, он не понимал, как он дышит, и дышит ли он уже вообще. Сгорая, он мог только смотреть и смотреть в это огромное зеркал, беспощадно отражающее его унижение, и шептать и шептать, едва шевеля непослушным языком и бесчувственными губами, словно скованными анестезией, мольбу о снисхождение.

Алхимик встал за его спиной, и он отчётливо увидел, как в его руках сверкнул длинный и узкий клинок. Маг тщательно примерился, направив лезвие прямо в его макушку, и с усилием вонзил его в Толика. Зара со всем вниманием смотрела на своего хозяина, и как только лезвие вошло в рыжую шевелюру, она стала медленно вытягивать стержень из Сукуба.

В торжественном молчание Алхимик вгонял лезвие всё глубже и глубже в толикову плоть, а Зара втягивала стержень из деревяшек Сукуба.

И всё это Толик видел отражённым в огромном старом слегка потускневшим зеркале. Но странно, по мере того как лезвия клинка входило глубже и глубже, боль покидала его измученное тело. По тому, как переставали пылать те или иные его органы он чувствовал куда, до какого уровня, дошло остриё. Метал клинка, вонзаясь в плоть, нёс ему избавление от невыносимых страданий, словно холод метала гасил сжигающий его огонь. Боль уходила, но вместе с приходящем на её место бесчувствием, его заполняло отчаянье и тоска. Вместе с болью, он понимал, он терял последнее, что связывало его с жизнью, и с чем-то ещё, с тем, что делало его личностью, именно им, Рыжим Толиком. Странно, но он начинал страстно желать боль, всего его захлестнуло непонятно откуда пришедшее знание, что лучше нескончаемые и вечные адские муки, безумная боль, страдание, чем, то, во что он превратится с уходом её.

Ад уже не страшил его. Ад казался ему уже избавлением. Избавлением от того, чем он сейчас становился.

Тело Сукуба, напротив, по мере того как из него выходил стержень, приобретало подвижность. Кольцо за кольцом начинали двигаться, дёргаться вибрировать, как казалось, радостной дрожью освобождения от небытия. Он уже пытался подняться, выгибался, и лишь ещё не ожившие кольца рядом с его головой оставались скованные не до конца вышедшим стержнем.

Настал момент, когда боль покинула почти всего Толика. Лишь в самой нижней области его тела, куда не ещё дошёл клинок, ещё теплился огонь страдания. Одновременно, бьющаяся в судорогах и выгибающееся дугой, тело Сукуба приобрело полную подвижность. Лишь голова оставалась прикованной к поверхности стола. Стержень из Сукуба был практически вытащен, клинок в Толика был введён почти на всю свою длину.

Но главное, Толик понимал, что это всё, изменить уже ничего нельзя. Это конец. Осталось всего одно усилие, ещё одно движение, и страшный клинок навечно пригвоздит его плоть к этому «трону», и он тогда навечно останется лишь ещё одним экспонатом в коллекции этого чудовищного паноптикума. Навечно. Он вдруг ощутил, что значит это слово. Это значит, что нет времени, он будет вне времени. Даже в Аду есть тягучее и медленное время, даже в Аду. А значит, и бесконечный Ад имеет конец и надежду. Время преодолевает всё. Почти всё. Надежда есть везде, даже в смерти, но только не в том, во что его сейчас превращали. Безжалостный клинок, выдавливая из него боль, уничтожал последнее, что связывало его с чем-то незаметным и неуловимым, тем, что раньше казалось таким несущественным и ненужным, но всю безмерную ценность которого, он ясно и безнадёжно оценил именно сейчас, когда терял её уже навсегда. Ему оставалось лишь отчаяние и осознание безнадёжности. Не в силах уже ничего изменить, он в невероятной тоске смотрел и смотрел, как Алхимик и Зара свершают последние действия ритуала.

Клинок прошил Толика насквозь, с силой войдя в дерево сидения, надёжно и навечно пригвоздив его к креслу, и освободив от последних страданий. Сукуб, как только, стержень вышел из его головы, вскочил и бешено запрыгал, всеми своими ожившими членами отбивая безумную дробь.

Сознание не ушло вместе с болью. Лишь чувства погасли, пропали тоска и отчаянье. Всего его залило равнодушие. Безучастно, как сквозь мутное стекло, бесчувственный и равнодушный, Толик видел, как всё пространство заполнили радостные, бешено скачущие и трещащие всеми своими деревяшками Сукубы, видно приветствующие пополнение в своём племени.

Алхимик и, оскалившаяся в чудовищной улыбке, ведьма устало и счастливо смотрели на их сумасшедшее торжество. Потом они подошли к Толику. Алхимик, стал вращать рукоятку меча. Скоро он её отвинтил. Из Толиковой макушки выпирал небольшой болт, на который и был привинчен весь испещрённый кабалистическими знаками эфес. Алхимик несколькими точными и сильными ударами массивной ручкой вогнал этот болт по самую шляпку в теперь уже абсолютно бесчувственную толикову черепушку. Затем взъерошил его рыжую шевелюру, видно, чтобы закрыть место ранки.

Как сквозь вату Толик услышал:

— Ну, вот кажется и всё. Дело сделано. Однако какой этот, рыжий, красавец! Отборный экземпляр — заключил Алхимик, с нескрываемым торжеством осматривая свой новый трофей.

Это последний? Вся соль собрана? — с надеждой спросила уродливая колдунья.

— Знаки говорят что, может быть.

— Значит надо ждать прихода медиума?

— Да, надо попробовать. Быть может, на этот раз нас ждёт удача.

Алхимик направился к выходу. За ним, подагрические хромая, еле таща банку с Инкубом, заковыляла старуха. Вместе с ними стал удаляться и свет их свечей. Как только в том уголке, где только что окончилась вся эта мистерия, стало темнеть, деревянные марионетки мигом стали разбегаться, спеша успеть к своим куклам, пока там ещё теплились маленькие язычки дрожащего пламени. В последних отблесках, играющих тревожной рябью на поворачивающимся старом зеркале, Толик увидел, как к нему на колени прыгнул его рыжий Сукуб. Ещё через мгновение, зеркало скрипнуло, повернувшись к нему своей тыльной стороной, обитой чёрным бархатом, и свет полностью исчез. На Толика обрушилась тьма. Просто тьма.

Настоящая тьма это когда ничего нет. Ни света, ни чувств, ни боли, ни мысли…

Рыжий Толик с самого начала искал, предназначался, служил и был, наконец, полностью предан именно этой тьме.

Часть 2. Игра в Тарот

Глава 1. Вечное возвращение вещей

— Да, всё ж таки в этой глуши есть, где пережить ссылку — Подумал Николай, озирая внутренности старого сарая в конце двора. Он помнил его. В детстве он часто оставался на лето у дяди Толи и тёти Веры. И, конечно же, самым интересным для него местом тогда был именно этот гараж-сарай. Целая мастерская. Какое там было богатство! Как он любил лазить по полкам, с трудом до них дотягиваясь, подставляя, табуреты, лесенки, да всё что придётся, проникая до самых высоких и дальних уголков, бесконечно находя на них всё новые и новые чудесные предметы.

Дядя был когда-то генералом авиации. Как помнил Николай, уже тогда, когда он мальчуганом исследовал этот мир чудес, дядя Толя был уже на пенсии, но сарай пусть и бывшего начальника аэродрома, был полон необыкновенных для мальчишки богатств, особенно тех, которые были свалены на верхних полках, самых недоступных и манящих. Там были старые лётческие очки, какие-то приборы, замысловатые детали, выцветшие разноцветные с золотой тесьмой погоны, кокарды, значки, карты, чёрные от времени кожаные портупеи, шлемы, фуражки, и… Николай там даже однажды нашёл настоящую ракетницу с комплектом выстрелов к ней. И потом он с друзьями всю светлую июньскую ночь, уйдя подальше от городка, стреляли и стреляли из неё.

Ох, и досталось же ему потом! Николай улыбнулся, его захлестнула тёплая волна воспоминаний. Да, тогда мир был добр, светел, полон чудес и казался таким большим, а главное, была полная уверенность, что он станет только лучше…

Увы, теперь Николай знал — мир стал хуже. И когда-то полная чудес пещера Алладина превратилась в обыкновенный пыльный сарай, а богатства — в старый хлам, словно каким-то неведомым колдовством всё рассыпалось в труху. Хотя… возможно, в этом пространстве было нечто, всё ж таки, даже сейчас пытающиеся сопротивляются тлену разрушения. Непокорно вздыбившись, хоть и присыпанная толстым слоем серого праха, стояла посреди сарая мятая гора старого брезента, даруя надёжду, что всё ж таки, возможно, один раритет, ради и вокруг которого и было выстроено всё это покосившееся от времени сооружение, сумел пройти сквозь разрушительное время, не только устояв под её всё перемалывающими жерновами, но, как знать, может и приумножив свою ценность.

Николай подошёл к стоящему посреди сарая накрытому старым пологом дядиному авто. Да нет, конечно, же чепуха, не может быть… Уже тогда эта старая «победа» больше ремонтировалась чем ездила, а теперь… Николай обошёл вокруг, разглядывая длинные и покатые скрытые пыльной материей очертания, словно под пожухлой от времени тканью таился скелет давно уже умершего ящера.