Пути-дороги - Михаил Алексеев

– Кушяй... товарыш!..- угощал Громового Лодяну.

Сержант охотно взял предложенный ему кусочек мамалыги. Усердно хвалил, подмаргивая молодым румынкам:

– В жизни не ел такого! Просто объеденьe.

В другом конце сада пела скрипка, гулко стучал барабан, насытившиеся солдаты отплясывали бэтуту[41]. Организатором веселья был бухарестский железнодорожник, который пришел в корпус с Мукершану. Постепенно и все солдаты перебрались туда, и до самого утра под темными деревьями не умолкал шум.

3

Ванину стоило немалых трудов разыскать ночью, да еще в незнакомом, неизученном поселке дивизионную полевую почту. Но не было еще случая, чтобы он не доводил своего плана до конца.

– Как это ты нас нашел, Сеня? - обрадовалась Вера, с удивлением глядя то на сверкающий лимузин, то на Семена, стоявшего в наполеоновской позе под лучами фар.

– Какой же был бы из меня разведчик? - снисходительно улыбнулся Семен.- Садись вот, прокачу, соскучился, честное слово.

– Я сейчас, Сеня! Только начальника спрошу!

Вера скрылась за дверью и через минуту появилась снова, прямо с ходу чмокнув Сеньку в запыленные губы.

– Разрешил... Ну, куда же мы?

– Садись, там видно будет...

Он усадил ее рядом с собой, включил скорость, дал газ, и машина в минуту вырвалась из поселка.

– Сеня, чья это? - спросила Вера, ежась и от ночной прохлады и от легкой дрожи, вызванной близостью любимого.

– Румынский генерал подарил! - гордо сказал Семен. И на всякий случай спросил: - Не веришь?

– Верю, Сеня...- сразу согласилась девушка, не сомневаясь, что он соврал, но не желая именно в такой момент портить ему настроение.

Часа через два, присмиревшую и усталую, боявшуюся поднять глаза на своего возлюбленного, Ванин, молчаливый и виноватый, доставил девушку на почту, а сам поехал искать свое подразделение. Разведчиков он нашел сравнительно быстро. На одном доме, тускло освещенном электрической лампочкой, увидел большую, неуклюжую надпись углем:

Толстая стрела, устремленная вниз, категорически подтверждала, что Пинчук именно "туточки", а не где-нибудь еще.

Семен дал несколько протяжных, скрипуче-звонких гудков. Ему хотелось обязательно вызвать кого-нибудь из хлопцев и поразить своим приобретением. Ворота открыл Михаил Лачуга.

– Где ты взял эту штуковину, Сенька? - спросил он, скаля в улыбке большой щербатый рот.

– Во-первых, я тебе не Сенька, а господин капитан,- предупредил Ванин, который, оказавшись среди своих ребят, снова впал в обычный свой шутливо-беззаботный тон,- а во-вторых, соответственно чину мне вручена персональная машина!..

Лачуга захохотал. Засмеялся и Сенька:

– Ну ладно. Давай дорогу.

Через минуту он уже рассказывал окружившим его разведчикам про свои похождения, про то, как он "пленил" целый румынский корпус во главе с генералом. Пыль ловко сдабривал великолепной, захватывающей небылицей, на что был большой мастер. Аким под конец Сенькиного повествования не выдержал и заметил:

– У тебя, Семен, получается похлеще, чем у Кузьмы Крючкова.

– Ну, ладно, ладно,- проворчал Сенька.- Ты, Аким, безнадежный маловер. Кузьма Крючков врал, а я... Да вот спроси Шахаева.

В доме за маленьким круглым столиком трудились Пинчук и Шахаев. Петр Тарасович уговорил-таки парторга написать письмецо секретарю райкома, чтобы тот помог Юхиму в строительстве клуба. Лицо старшины было по-прежнему сильно озабоченным. Нелегко, видимо, было ему управляться с двумя хозяйствами: маленьким, но очень канительным хозяйством разведчиков и большим, не менее канительным хозяйством колхоза.

Шахаев давно наблюдал за Петром Тарасовичем: тот хмурился, щипал усы, кряхтел, на крупном лице его появились капельки пота. Очевидно, очередная "директива" давалась ему трудно.

"Дорогой товарищ Пинчук! - думал Шахаев, глядя, как хлопочет этот неуемный и неутомимый человечище.- Скоро, скоро вернешься ты к своему любимому делу! Как же оно закипит в твоих сильных золотых руках!"

Деловую обстановку нарушил вошедший в комнату Ванин. Он был, что называется, в форме. Плутоватое лицо сияло хитрой ухмылкой, а в выпуклых глазах - зеленый озорной блеск, и весь он имел гордую осанку.

– Что, товарищ старшина, опять директиву строчите? Бедной вашей Параске скоро их подшивать некуда будет, входящих номеров не хватит... Вот бы селектор для вас установить на Кузьмичовой повозке. Надели бы наушники да и слушали, что в вашем колгоспи робится. А так разве можно управлять -одними директивами. Этак руководят только плохие начальники, для которых и имя придумано подходящее: бюрократы...

– Замолчи же ты!.. Зарядив, як пулемет!.. Ось я тоби покажу бюрократа! - загремел Пинчук, подымаясь из-за круглого стола. Лицо его и вправду не предвещало ничего хорошего. Ванин решил, что разумнее всего будет поскорее ретироваться.

Вслед за Сенькой вышел на улицу и Шахаев. Вышел, как ему думалось, освежиться ночным воздухом, но уже в следующую минуту строго уличил себя: "Ты же вышел увидеть ее, Наташу..."

Где-то в глубине двора раздался и тут же смолк ее голос. Парторг, словно бы желая утихомирить свое сердце, крепко прижал руку к груди и быстро прошел во двор, к тому месту, откуда доносилась румынская речь. Там вели беседу братья Бокулеи.

– Кто вам сказал такое про русских? Вот уже от третьего солдата слышу,- говорил старший.- Ты посмотри на меня,- жив и, как видишь, здоров. А я ведь провел среди них несколько лет. Русские - не фашисты. Они совсем другие люди, Димитру. Я не могу тебе объяснить всего, но ты сам поймешь, когда побудешь среди них. Убивать они нас не станут. Это какая-то сволочь наговорила про них такое. Мы еще найдем этого человека. Мы очистим нашу армию от негодяев, Димитру. Армия должна служить народу. Про русских говорить такое может только наш враг.

– А вдруг правда, Георге? - с беспокойством спросил младший Бокулей.

– Ты что же, родному брату не веришь?

– Никому сейчас верить нельзя.

– Глупый ты, Димитру. Ну, ладно, не веришь мне, но верь в советских людей. Это - особенный народ, они всегда - за правду!..- Георге Бокулей говорил быстро и горячо.

Шахаев присел рядом и слушал, с трудом вникая в смысл беседы.

– Может, нам домой уйти... Все же лучше будет,- глухо сказал младший брат.- Мать, отец - старые...

– Можешь идти, я тебя не задерживаю. Но я останусь,- резко ответил Георге и, вдруг обернувшись к Шахаеву, сказал:

– Вот мой брат Димитру все хнычет. Перед ним одна дорога - домой. А вы, русские, всегда бодрые.

Шахаев заговорил без обычной для него мягкой, ласковой улыбки:

– Право, уж не такие мы бодрячки, Георге, как тебе показалось. Больно и нам, иногда до слез больно. Но мы не из той породы людей, которые любят хныкать.

На бревне, под ореховым деревом, листья которого сильно пахнут анисовым яблоком, сидели Наташа и Аким. Наташа спросила:

– Ты, наверное, сердишься на меня, Аким?

– Откуда ты это взяла?

– Не притворяйся, сердишься!

– Но ведь ты сама мне все рассказала. Разве ты виновата, когда он...

– Не надо, Аким, об этом,- быстро прервала она его и поспешила перевести разговор на другое: - Ты очень много пишешь в свой блокнот в последнее время. Зачем это?

– Для нас обоих,- сказал Аким серьезно.- Когда мы будем с тобой жить вместе...

– А когда это будет? - перебила она.

– После войны, конечно... И вот тогда я стану часто читать тебе свой дневник.

– Всегда? Это же надоест.

– Нет, не всегда. Когда будем хныкать из-за какой-нибудь житейской мелочи... Словом, если нас вдруг потянет к благополучьицу этакого мещанского пошиба, к маленькому и слепому семейному счастьицу, не счастью, а именно счастьицу,- вот тогда-то я и открою свой дневник, чтобы наша хата опять наполнилась грохотом сражений, боевыми кличами, предсмертными словами погибших друзей, мы увидим их кровь, мужественные лица... и нам станет стыдно. И, устыдившись, мы вновь будем видеть дальше и глубже...

– Мечтатель ты мой!

– Нам нельзя не мечтать, Наташа!

– Понимаю,- проговорила она тихо и немножко печально, чувствуя, что он сказал именно то, что крепко жило и в ее сердце. Помолчав, она сказала задумчиво: - Мы слишком часто демонстрируем свое счастье, Аким. Особенно я. И перед кем? Перед солдатами, которые пока что лишены его. Перед Шахаевым, например... Нехорошо это.

Говоря так, Наташа ожидала, что Аким будет возражать ей, уговаривать, убеждать и вообще постарается рассеять ее мысли, но вместо этого он с обидной для нее поспешностью согласился:

– Да, да, ты, пожалуй, права, Наташа. Лучше нам держаться подальше друг от друга.- Аким взял себя в руки и произнес последние слова твердо, хотя ему было очень тяжело говорить их.