Новые рубежи человеческой природы - Абрахам Маслоу

То, что мы видим здесь, — это крайняя дихотомизация, "или-или", подчиняющееся аристотелевой логике мышления того типа, который К. Гольдштейн, А. Адлер, А. Кожибский и другие считали столь опасным. Я как психолог высказал бы ту же мысль так: дихотомизация означает патологию; патология означает дихотомизацию. Мужчина, считающий, что можно быть либо мужчиной во всем, либо женщиной и ничем, кроме как женщиной, обречен на борьбу с самим собой и на вечное отчуждение от женщин. В той степени, в какой он узнает о фактах психологической "бисексуальности" и начинает понимать произвольность дефиниций, построенных по принципу "или-или", и болезненную природу процесса дихотомизации; в той степени, в какой он обнаруживает, что различающиеся сущности могут сливаться и объединяться в рамках единой структуры, вовсе не обязательно будучи антагонистами и исключая друг друга, — в этой степени он будет становиться более цельной личностью, принимающей в себе женское начало ("Аниму", как его называл К. Юнг) и наслаждающейся им. Если он сможет примириться с женским началом внутри себя, то сумеет сделать это и по отношению к женщинам во внешнем мире, станет лучше их понимать, будет менее противоречив в своем отношении к ним и, более того, станет восхищаться ими, понимая, насколько их женственность превосходит его собственный гораздо более слабый вариант. Конечно же, легче общаться с другом, которого вы цените и понимаете, чем с таинственным врагом, внушающим страх и возбуждающим негодование. Если хочешь подружиться с какой-то сферой внешнего мира, хорошо бы подружиться с той ее частью, которая находится внутри тебя.

Я не хочу утверждать здесь, что один процесс обязательно предшествует другому. Они параллельны, и потому можно начать с другого конца: принятие чего-то во внешнем мире может помочь достичь принятия его же во внутреннем мире.

Познание посредством первичных и вторичных процессов

Отречение от внутреннего психического мира в пользу внешнего мира с его соответствующей здравому смыслу "реальностью" сильнее у тех, кто должен успешно действовать прежде всего во внешнем мире. Чем жестче среда, тем определеннее должен быть отказ от внутреннего мира, тем опаснее последний для "успешного" приспособления. Так, боязнь поэтических чувств, фантазии, мечтательности, эмоционального мышления сильнее у мужчин, чем у женщин; у взрослых, чем у детей; у инженеров, чем у художников.

Заметим также, что здесь мы встречаемся еще с одним примером глубокой западной (а, возможно, и общечеловеческой) тенденции к дихотомизации, к такому мышлению, когда из различающихся между собой утверждений необходимо выбрать либо одно, либо другое, причем второе отбрасывается, как будто нельзя воспользоваться обоими.

И опять мы видим здесь пример действия общего правила: если мы слепы и глухи к чему-то внутри себя, то мы слепы и глухи к этому и во внешнем мире, будь это склонность к игре, поэтическое чувство, эстетическая чувствительность, первичная креативность или еще что-либо в том же духе.

Этот пример особенно важен еще и по другой причине. Мне кажется, что с преодоления именно этой дихотомии лучше всего начать подведение педагогов к задаче преодоления всех дихотомий. Перестать мыслить дихотомически и начать мыслить интегративно — это может быть хорошим и практичным исходным пунктом обучения человечности.

Это один из аспектов набирающего силу мощного движения, противостоящего самоуверенному и изолированному рационализму, вербализму и сциентизму. Представители общей семантики, экзистенциалисты, феноменологи, фрейдисты, дзен-буддисты, мистики, гештальттерапевты, сторонники гуманистической психологии и концепции самоактуализации, юнгианцы, роджерианцы, бергсонианцы, представители "творческой педагогики" и многие другие — все они помогают указать пределы могущества языка, абстрактного мышления, ортодоксальной науки. Принято считать, что эти последние обеспечивают защиту от темных, опасных и злых глубин человеческой души. Ныне, однако, мы постепенно узнаем, что эти глубины — источники не только неврозов, но также здоровья, радости и творчества. И мы начинаем говорить о здоровом бессознательном, здоровой регрессии, здоровых инстинктах, здоровой иррациональности и здоровой интуиции. Мы начинаем также желать сохранить в себе эти качества.

Общий терапевтический ответ лежит, по-видимому, в направлении интеграции — направлении, противоположном расколам и подавлению. Конечно, все упомянутые мною движения могут легко сами становиться раскалывающей силой. Антирационализм, антиабстракционизм, антинаука, антиинтеллектуализм — все это расщепление. Интеллект же, правильно определяемый и понимаемый, — это одна из наших величайших, наиболее мощных интегрирующих сил.

Автономия и гомономия.

Другой парадокс, с которым мы встречаемся, пытаясь понять отношения между внутренним и внешним, между Я и миром, касается очень сложных взаимосвязей между автономией и гомономией. Мы можем легко согласиться с А. Энгьялом {Angyal, 1941) в том, что существуют две главных ориентации человеческих потребностей — эгоистическая и альтруистическая. Направленность на автономию как таковую приводит нас к самодостаточности, к силовому противостоянию миру, ко все более полному развитию нашего внутреннего уникального Я по его собственным законам, согласно его внутренней динамике, автохтонным законам психики, а не среды. Эти законы отличны от законов непсихических миров внешней действительности, отделены от них и даже противоположны им. Стремление к самоидентичности, поиск своего Я (индивидуализация, самоактуализация) раскрыли нам работы психологов, занимающихся психологическим ростом и самоактуализацией, не говоря уже об экзистенциалистах и теологах многих школ.

Но мы знаем также о столь же сильной тенденции, казалось бы противоположной, к отказу от своего Я, к его погружению в не-Я, к отказу от своей воли, свободы, самодостаточности, самоуправления, автономии. В своих болезненных формах эта тенденция приводит к дикому романтизму крови, почвы и инстинкта, к Мазохизму, к презрительному отношению к человеку, к поиску ценностей либо вообще вне человека, либо в его низшей животной природе (и то и другое основывается на презрении к человеку).

Мне уже приходилось проводить различие между высокой и низкой гомономией (Maslow, 1962). Здесь я хотел бы провести разграничение между высокой автономией и низкой автономией. Затем я хочу показать, как эти разграничения могут помочь нам понять изоморфизм между внутренним и внешним и заложить тем самым теоретическую основу улучшения коммуникации между личностью и миром.

Автономия и сила, обнаруживаемые в эмоционально устойчивых людях, отличаются от автономии и силы неустойчивых людей. Рассуждая в самом общем виде, но избегая большой неточности, мы можем сказать, что неустойчивые автономия и сила предполагают усиление личности в противовес миру, в соответствии с дихотомией "или-или", стороны которой не просто разделены, но взаимно исключают друг друга как враги. Мы можем назвать это эгоистичными автономией и силой. В мире, где можно быть либо молотом, либо наковальней, те, кто обладает такой автономией, — это молоты. Применительно к обезьянам, на которых я "первоначально изучал различные качества силы, это было названо автократическим или фашистским доминированием. Применительно к изучавшимся позже студентам колледжа это явление получило название "неустойчивое доминирование" (Maslow, 1954).

Совсем иначе обстояло дело при устойчивом доминировании. Здесь имели место привязанность к миру и другим людям, ответственность "старшего брата", чувство доверия к миру и идентификации с ним вместо антагонизма и страха. Превосходящая сила таких индивидов находила выражение в радости, любви и помощи другим.

Целый ряд оснований позволяет нам теперь разграничить психологически здоровую и нездоровую автономию и точно так же — психологически здоровую и нездоровую гомономию. Такое разграничение позволяет нам также увидеть, что автономия и гомономия взаимосвязаны, а отнюдь не противоречат друг другу. По мере роста личности в направлении здоровья и большей аутентичности высокая автономия и высокая гомономия растут и проявляются вместе, стремясь в конечном итоге слиться в некоем высшем единстве, охватывающем их обе. Дихотомия между автономией и гомономией, между эгоизмом и альтруизмом, между Я и не-Я, между чистой психикой и внешней действительностью при этом как бы исчезает и может рассматриваться как побочный продукт незрелости и неполного развития.

Это преодоление дихотомии можно считать обычным делом для самоактуализирующихся личностей. Но его можно также наблюдать у большинства остальных людей в наиболее острые моменты интеграции нашего Я и его слияния с миром. В высокой любви мужчины и женщины, родителя и ребенка человек достигает высшего уровня силы, достоинства и индивидуальности и одновременно сливается с другим человеком, теряет застенчивость и более или менее преодолевает свое Я и свой эгоизм. То же может происходить в момент творчества, при глубоких эстетических переживаниях, при переживании инсайта, при родах, в процессе танца, спортивного соревнования и в других случаях, которые я обобщил в понятии пикового переживания (Maslow, 1962). Во всех этих переживаниях становится невозможно резко разграничить Я и не-Я. Интегрируется личность, и то же происходит с ее миром. Человек чувствует себя хорошо, и мир выглядит хорошо. И так далее.