Живой Журнал. Публикации 2009 - Владимир Сергеевич Березин

счастье. Так верил Фёдоров. Как бы кто не относился к идеям Фёдорова, с этим спорить не будет. Фёдоров считал себя пророком Божьим. Это очень серьёзно, потому что когда читаю философа, я никогда не выклёвываю из него что-то прогрессивное или реакционное, угодное или неугодное. И для меня существует как бы две истории — обычная, в которой торгуют, строят, пашут, но есть и другая, совершенно библейская, в которой те же люди пытаются объяснить, понять, зачем они этим занимались. Россия объясняет себе, что всё то, что она завоевывает — Святая земля, что, чем больше она завоевывает, тем больше территория Святой земли, а когда вся земля будет такая, тогда Христос и явится. Она объясняет себе, что она — избранный народ, и как избранный народ имеет право на то и на это. И этот уровень понимания и осмысления текста истории абсолютно реален. Например, считается, что у нас бесконечная борьба западников и славянофилов. Это чушь полная — они совершенно дополняют друг друга. Всё что в истории существует долго, существует неслучайно, это всё совершенно необходимо. Это закон. Если какая-нибудь группировка или партия существуют больше пяти лет, она неслучайна, хотя масса других вещей может быть случайны. Западники же были необходимы, как и импорт каких-то идей с Запада. Но вот что интересно — осмысляли всё это славянофилы.

Это как чудо и ремесло: западники работали, приглашались инженеры, строились заводы, отливались пушки; с помощью этих пушек и иностранных офицеров что-то завоевывалось, но осмысление этого завоевания — дело славянофилов. То есть, и те и другие — просто разные станции на одной и той же дороге, и те и другие совершенно необходимы. И отдельно и те и другие не правы.

Что же до литературы, до нашего поколения в литературе, то, как мне кажется, для рефлексии просто время ещё не пришло. Люди, которые живут бок о бок с нами, имели десятки миллионов читателей. Хотя они говорили полунамеками, их мгновенно, с полуслова все понимали.

Возможно, мир в будущем обойдется вовсе без литературы, возможно, будет какая-то компьютерная литература, где каждый будет творить в рамках заданного сюжета.

Я периодически, немного выпив, начинаю сожалеть, что читателя нет. Однако тут же ловлю себя на мысли, что действительно существуют эпохи максимального упрощения жизни. Вот революция, кстати, была такой эпохой, она пришла на фоне очень сложной культуры и была бесконечной примитивизацией всего. Я думаю, что и сейчас происходит что-то похожее, и наверное, на смену этому придёт иная, элитарная культура, несмотря на все компьютеры. Китай разыгрывал эту схему тысячекратно — расцветы и снова падения, всё там было.

Когда я за что-то благодарю судьбу или упрекаю, мне никогда не приходит в голову упрекать судьбу за отсутствие читателя.

Конечно, что-то происходит. Поэзия умерла — на Западе вообще нет рифмованной поэзии. Может быть, и проза так вымрет, но рассуждать об этом бесполезно. Ведь пишем мы для себя — пока что-то пишем. И значит, всё в порядке. Все, кто пишет изощренно, не массово, пишут не для заказа, не для читателя, а по какому-то наитию.

Наверное, монашество — это тоже самое. Личный разговор с Богом.

Только для себя я могу править текст тридцать раз.

Вообще мы всегда сумеем утешить себя тем, что настоящую прозу может воспринять только автор… И переводчик — ему приходится столько раз читать свою работу, что он волей-неволей становится автором. Вот я читаю очень быстро… Ты вот с какой скоростью читаешь?

— Страница в минуту, когда тороплюсь…

— А я раза в два быстрее. И при этой скорости чтения мне всё кажется глубоким и непоправимым совершенством.

Меня спасла легенда. Я решил, что я для сына работаю. Другого побудительного мотива у меня не было. Мне очень приятно, кода кому-то нравилось.

Правда, мне однажды хотелось, чтобы один мой роман прочитал Мень — я его знал, моя жена его духовная дочь, и всё же это единственный случай. И даже нет, я поймал себя на этой мысли, когда уже заканчивал роман… Так что для себя люди пишут для себя — нормальный музей должен состоять из одной картины.

— Вернёмся к разговору о читателе. Есть ведь и реальный читатель, довольно впрочем, малочисленный, о котором мы уже говорили. Это критик. А для довольно обширного круга критиков писатель Владимир Шаров имеет скандальную репутацию. Я ещё застал статьи критиков, которые по своему установочному значению должны были сопровождаться оргвыводами. Сейчас другое время, отношение к печатному слову другое, и вот в связи с этим вопрос об отношении к тем критическим статьям, которые сейчас печатаются. Вот я читал статью Роднянской…

— Вообще говоря, я не знал, что так обернётся. Для меня важно было опубликовать целиком и полностью то, что я сделал. Я знал, что многие пишут в жизни только одну вещь, и для меня это было нормальным. А когда всё это началось — я имею в виду отклики… Это был удар, если честно сказать.

— Почему? Вот про меня что-то написали однажды, довольно смешное, с налетом пошлости. Видимо, недостойное того человека, который это писал, но ничего, кроме лёгкого веселья, у меня это не вызвало.

— Ну… Вот приехал мой близкий приятель Володя Мирзоев, театральный режиссер, прочитал всё, что обо мне писали, и сказал: "Замечательную рекламу тебе сделали". Он был в полном восторге, но у меня несколько другое отношение. Ничего радостного во всём этом я не нашёл. Люди обвиняли меня в чудовищных грехах. Я был назван главным врагом христианства, провокатором, расколовшим либеральную интеллигенцию, человеком, изнасиловавшим и священную русскую историю. Я совершенно не христианин в обычном понимании этого слова, но всё же…

Если ты пишешь вещь с идеей эпатажа, для тебя это нормально. Но я-то никогда так не писал. И то, что мои вещи могут быть так нечестно поняты, меня поразило. Я никогда не хотел быть яблоком раздора, и мне кажется, что я всегда писал честно, никогда ничего не искажал в том слое истории, который для меня важен

Я считаю себя глубочайшим образом реалистом. Никаким постмодернистом я себя не считаю и никогда не считал.

Вот есть писатель, и есть литература. Можно считать, что мне повезло: страна развивается так, что то, что вчера было абсурдом, становится реальностью. В "Знамени" вышел последний роман, и он всеми уже считается стопроцентным реализмом, потому что страна пришла к тому, что я думал. Правда, через год она может придти к другому, и тогда я реалистом в этом смысле быть