Фартовые - Эльмира Нетесова

Рысь уже нагоняла. Берендей схватил попавшую под ноги сухую ветку, швырнул вверх. Бесполезно.

Фартовый знал, рысь будет преследовать и десяток километров, пока не настигнет добычу. Она не устанет покуда голодна. Лишь бы не кончились деревья. Но в тайге такого не случается.

— Ну и занес меня черт, — ругался Берендей, убегая от погони. А рысь уже над головой. Вон ее глаза горят зелеными огнями.

— Сгинь, курва! — грозит ей Берендей. Но та, коротко вякнув, приготовилась к прыжку.

Берендей, чуть отдышавшись, опять петляет между кустов и деревьев. Рысь — за ним, не скрываясь и не прячась.

Фартового бил озноб: так вплотную к смерти он давно не был. Да и помереть так паскудно не хотелось. Уж не обидно было бы встретить кончину в драке, в деле. Стало жутко, что мерзкая тварь вспорет его горло или живот, выпьет всю кроль н даже не икнется ей, что сгубила не просто фартового, а главаря целой малины, грозу Южно-Сахалинска.

— Мяу, — неслось сверху.

— Говна тебе, а не мяса! — отскочил фартовый от ели. И помчался к виднеющимся палаткам. Пусть охрана, пусть там работяги, а не фартовые, но это жизнь. Неволя кончится. Сдыхать па свободе здесь, в тайге, было обидно.

— Мяу! — кричит рысь вслед Берендею, летевшему к палаткам быстрее ветра.

— Вы где были? — остановил его охранник. Тот, который еще днем поздравлял с уловом.

— По нужде ходил.

— А почему я вас не видел?

— Я ж не с палатки, в палатку иду.

— И то верно, — согласился охранник и уселся под елкой караулить ночь в тайге.

Берендей подвинул спящего Харю, лег на охапку травы. Ноги, руки дрожали. Он хотел уснуть, но сон не шел. Наверное, нервы сдали вконец. Вот и теперь слышится этот короткий рысиный крик. Но нет, брезент палатки — надежная защита. Не сунется она сюда. «Это просто мерещится, кажется», — успокаивал себя Берендей. И уговаривал усталое тело: «Спи, до рассвета совсем немного осталось. Надо отдохнуть».

Но до слуха доносился навязчивый, как милицейский свист, голос рыси.

«А вдруг? В охране тот, какой и стрелять-то, может, толком не умеет. А рысь, коль беременна, страха не имеет. Ей равно кого сожрать, хоть фартового, хоть автоматчика. Это ж я ее на хвосте приволок, — встал Берендей. Но тут же лег. «Нет, почудилось. А коль и сожрет, одним фрайером станет меньше».

Но через пяток минут словно кто-то вытолкнул из палатки. Над уснувшим охранником, по-детски беспечно раскинувшимся на траве, приготовилась к прыжку рысь. Берендей вмиг оказался у висевшего на еловом сучке автомата.

Выстрел и рысиный последний крик сплелись воедино.

Охранник вскочил, побелев от страха. У зэка его оружие! Двое других и все зэки выскочили из палаток.

— Что случилось? Кто стрелял?

Берендей сунул автомат в руки охранника и, глянув на мужиков исподлобья, пошел в палатку. Через минуту он спал мертвецки. И только охранник, трясущийся осиновым листом, все еще разглядывал убитую рысь. А когда рассвело и к палаткам подъехала машина, груженная бочками, охранник рассказал о случившемся приехавшему заместителю начальника лагеря.

Тот постоял около спящего Берендея. Будить не стал. А уезжая, сказал:

— Удивительно! Профессиональный вор, а к солдату сердце поимел. Вот и пойми нынче человека. Мы его стережем не доверяя, а он нашим ротозейством не пожелал воспользоваться. Что ж, доложу по инстанции. Покажу трофей, — закинул в кузов убитую рысь.

Берендей проспал почти до обеда. Охранники не велели мужикам будить фартового. И тот, кого уберег от рыси Берендей, помогал зэкам носить рыбу из реки на доски, где пятеро мужиков разделывали кету под посол, закладывали в бочки.

Ястыки с икрой ложили отдельно. Ее будут засаливать для администрации и вольнонаемных. Зэкам — не положено. Только здесь, на промысле, запрет на икру не действует. Вот и готовят на ужин зэки, всяк сам по себе, икру-пятиминутку. Ее нельзя хранить. Испортится. Обработал, посолил — и тут же съел. Но это вечером. А сейчас — работа.

Берендей, проснувшись, даже забыл о рыси. Побежал к реке, виновато икая.

— Что ж не разбудил? — укорил Харю.

— Не велели, — кивнул тот на охранников.

— Иди, обед готовь. Мы тут сами управимся, — буркнул Берендей.

— Те двое, из охраны, жрать будут готовить на всех. Они сами предложили. Так что пусть управляются. Третьим лишним не хочу быть.

Берендей вытаскивал из реки по три, четыре кетины. Бегом носил их на разделку: ему впервые было неловко перед работягами за опоздание на работу.

— Смотрите, мужики, смотрите, — заикаясь, показывал на реку дед Силантий.

Все невольно оглянулись. На противоположный берег реки, не боясь белого дня и людей, вышла медвежья семья. Медведи подошли к воде, оказавшись всего в десятке метров от людей.

— Мамочка, — прохрипел перепуганный насмерть Хорек и обмочил штаны.

Мужики, оказавшиеся в реке почти нос к носу с медведями, н ужасе побежали к палаткам.

— Стойте! Не тронут они никого, — останавливал их Берендей. Но страх оказался сильнее уговоров. В секунды на берегу не осталось никого, кроме Берендея.

Медведи и впрямь вскоре ушли: поняв, что прежнее их место рыбалки занято, пошли искать другое.

Берендей знал, что эта семья, спугнутая людьми, уже никогда сюда не вернется. А потому фартовый спокойно продолжал косить из реки рыбу.

Вернувшиеся мужики работали молча, искоса поглядывая на реку: не объявится ли там снова какая-нибудь зверюга?

Охранник, изредка поглядывая на Берендея, краснел до макушки.

Харя виновато, бочком протиснувшись, встал рядом с фартовым, начал разделывать рыбу.

— И как же это ты, Берендейка, таежной жизни не боишься? То рысь прибил, то медведя не забоялся. Ты что, заговоренный? — спросил дед Силантий.

— Конечно, вся малина заговаривала. Вот если б от легавых их заговоры помогли, совсем бы клево дышалось.

— Мужики! Скорей сюда, тут грибов полно!

— Поганки иль едовые? — спросил Силантий.

— Вот такие! — показал Ванька подосиновик, о который едка не споткнулся.

— Мать честная! Да это ж король грибной! — ахнул Берендей. И вскоре вернулся к мужикам, неся в руках два подосиновика. Каждый из них мог укрыть от дождя не только голову, а и плечи человека. Ножка гриба — толщиной в мужичью руку.[19]

— Вот бы такое на зиму заготовить! — вздохнул Никифор.

В этот вечер зэки впервые ели грибной суп. Не отказались от него и охранники.

— Эх, мне б эти места в хозяйство! Завязал бы я с малиной, — подумал вслух Берендей.

Харя удивленно оглянулся на него.

— Чего смотришь? Ты глянь, за день сколько рыбы засолили! На завтра ни одной свободной бочки нет. Икра — как сюрприз! Зернышко от зернышка! А грибов тьма! Я еще и ягоды видел. Кишмиш, бруснику, маховку. Орехов стланниковых много. Эх, жаль, что стар я стал. Переквалифицироваться в таежники поздно, — вздохнул Берендей.

А утром, едва мужики сели завтракать, приехала машина из зоны. Скрипнув тормозами, остановилась усталой клячей. Из нее начальник лагеря вышел. Поздоровался со всеми. Не отказался и позавтракать. Вместе со всеми от души смеялся рассказу деда Силантия о встрече с медведями. А потом, обращаясь к Берендею, сказал:

— С сегодняшнего дня вы переводитесь на бесконвойное содержание. В числе прочих. Так что когда закончите заготовку рыбы, будете направлены в распоряжение госпромхоза. Оставшийся срок наказания отбудете уже не в зоне. Чем быстрее управитесь, тем скорее простимся…

Рыбу теперь мужики заготавливали с рассвета и дотемна. Уставали так, что у костра в ночи не задерживались. Не хватало сил. Едва добравшись до палаток, валились с ног и засыпали мгновенно.

Охранники нередко говорили меж собой, что не часто доводилось видеть и на свободе таких работящих мужиков.

Лишь по воскресеньям работали зэки меньше обычного. Чтоб остались силы на нехитрую баньку и на вечерний чай у костра.

— Хорек, а ты что будешь делать, когда выйдешь на свободу? — спросил Ваньку Никифор.

— Женюсь. Работать пойду.

— А девка есть на примете?

— Найду. С бабой — оно надежней в жизни. В тюрягу меньше шансов загреметь. Ну, а ты куда подашься?

— Мне вертаться некуда. Одно остается: завербоваться куда подалее…

— А ты, Харя, что станешь делать на воле? — полюбопытствовал Ванька.

Федька глянул на Берендея. Ответил глухо:

— Жизнь покажет.

И только Берендей, сделав глубокую затяжку, сказал:

— Вот фрайера, размечтались о будущем. Да кто из вас знать может, что завтра с ним случится? Так я знал одного кента. Тот все мечтал миллионером стать. Он, гад, не только у

старух трешки отнимал, дворовых псов готов был налогом обложить. Зараза, себе в хмельном отказывал с жадности. Рубаху до тех пор носил, покуда от нее один воротник на шее оставался. А мои фартовые эту падлу не стерпели. Выкинули взашей. Дескать, жадность не только фрайера, но и всю «малину» губит. Ну, такой в одиночку промышлять не бросит. Грабил по ночам прохожих. Вот так однажды отнял чемоданчик у одного. Еврей ростовщиком был. Личность известная. Но платил фартовым дань и потому налета на себя не ждал. Наш бывший того не знал, что целая малина за ростовщика вступиться может. Да плевал он на все. За майдан — и в подвал. Деньгу глянуть. Покуда он возился с замками, кенты ростовщика накрыли его. Помогли чемодан открыть. Он как увидел, что в нем целый миллион, так и спятил. Фортуна дала ему возможность увидеть мильён, а завладеть им не привелось. Пришили бедолагу прямо в подвале.