Энциклопедия творчества Владимира Высоцкого: гражданский аспект - Яков Ильич Корман

я весь иглами и сомнениями» («Дельфины и психи», 1968), «Пошел на зов, — сомненья крались с тылу»353 («Мой Гамлет», 1972), «Хорошо, что за ревом не слышалось звука, / Что с сомненьем своим был один на один» («Затяжной прыжок», 1972[2010] [2011] [2012] [2013]), «Иногда недоверие точит» («Я еще не в угаре…», 1975), «С тех пор в себе я сомневаюсь» («Вот главный вход…», 1966), «Но сомневаюсь, что отмоюсь» («Банька по-черному», 1971), «Не мычу, не телюсь — сомневаюсь: / Надо чем-то бить, уже пора» («Честь шахматной короны», 1972; АР-9-171), «Ох, сомневаюсь, что левые — правые» («Новые левые — мальчики бравые…», 1978355), «Ох, боюсь в сомненье впасть я, / Хоть не бьют тут по скуле, / Но орудия пристрастья / Налицо же на столе» («Диагноз», 1976; АР-11-52356), «Не имею больше я на счет на свой / сомнений» («Песня про конькобежца на короткие дистанции», 1966), «Я — гений, прочь сомненья!» («Песенка плагиатора, или Посещение Музы», 1969), «…Ровно половину тех солдат / Я покрасил синим. Прочь сомнения!» («Оловянные солдатики», 1969357), «Что прочь сомнения, что есть месторождение» («Тюменская нефть», 1972; АР-2-78), «Закрался червь сомненья — уничтожь его!» (там же; АР-2-80), «Я сомненья в себе истреблю» («Банька по-белому», 1968), «…Что здесь сомнения я смог / В себе убить» («Горная лирическая», 1969), «Я за успех в игре ручаюсь без сомнений» («Передо мной любой факир — ну, просто карлик!», 1964; АР-9-19), «Мы наложили вето на сомненья» («Мы говорим не “штормы”, а “шторма”…», 1976; АР-10-156).

Вместе с тем надежды «холуя с кнутом» не оправдались: «Потом слон сделал что-то вроде па / С презреньем[2014] [2015] и уведен был куда-то… / И всякая полезла шантрапа / В лице людей, певиц и акробатов».

К тому же если «холуй» лез целоваться, то так же вел себя и черт по отношению к лирическому герою: «Целоваться лез, вилял хвостом» («Про черта», 1966). А в песне «Про сумасшедший дом» (1965) с такой же целью к нему «лезли» психи: «Все норовят меня лизнуть — ей-богу, нету сил!».

Причем холуй, пытаясь приручить черного слова, «кормил его», и такая же ситуация повторится в «Песне попугая»: «Давали мне кофе, какао, еду, / Чтоб я их приветствовал “Хау ду ю ду!”». Однако герой остался верен себе: «Но я повторял от зари до зари: / “Карамба!”, “Коррида!” и “Черт побери!”», — так же как и в стихотворении «Парад-алле!..»: «Потом слон сделал что-то вроде па / С презреньем…».

Интересно еще, что авторская маска в стихотворении «Парад-алле!…»: «Вот на манеже мощный черный слон», — напоминает черновик «Песни о нотах», написанной в том же году: «Чем ниже нота, тем она мощней, / Чем высокопоставленная нота» (АР-2-24)359 В стихотворении же «высокопоставленной ноте» (то есть образу власти) соответствует «холуй с кнутом».

В свете сказанного можно заключить, что в «Песне о нотах»: «Бывает, нота “фа” звучит сильней, / Чем высокопоставленная нота. / А кроме этих подневольных нот, / Еще бывают ноты-паразиты», — поэт идентифицирует себя с нотой «фа», которая названа подневольной, поскольку является заложником власти («высокопоставленных нот»). В таком же образе он часто выводит себя и близких по духу людей: «Нет надежд, как у слуги., раба» («Набат»; АР-4-73), «В прошлом — слуги и холопы, / Ныне — вольные стрелки» («Баллада о вольных стрелках»), «Ведь он — король, а я — вассал» («Про любовь в Средние века»), «Не к мадонне прижат, а к стене, как холоп» («Райские яблоки»; АР-17-200), «И начал пользоваться ей не как Кассандрой, / А как рабыней ненасытный победитель» («Песня о вещей Кассандре»; АР-8-30), «Продал меня в рабство за ломаный грош» («Песня попугая»), «Мне не служить рабом у призрачных надежд, / Не поклоняться больше идолам обмана!» («Романс», 1968).

Кроме того, представляет интерес одинаковый прием в «Песне о нотах» (1969) и в «Песенке киноактера» (1970): «Бывает, нота “фа” звучит сильней. / Чем высокопоставленная нота» = «Иногда сыграть солдата / Интересней, чем паря». А другой прием, имеющий место в «Песне о нотах», уже встречался в «Сивке-Бурке» (1963): «Лошади, известно, — всё как человеки» = «У нот выходит всё как у людей».

Аллегоричность образа нот подчеркивают и следующие переклички: «Пляшут ноты врозь и с толком» = «Пляшут, пляшут скакуны на старте» («Бег иноходца», 1970), «Где-то кони пляшут в такт / Нехотя и плавно» («Моя цыганская», 1967). Кроме того, в начале 1969 года, то есть чуть раньше «Нот», были написаны «Оловянные солдатики», в которых встречались те же мотивы: «Разбросает их по полкам / Чья-то дерзкая рука» = «Но рука решительная правая / В миг восстановила статус-кво»; «Неравенством от звуков так и пышет» = «Почести, долги, неравный бой». Разница же состоит в том, что «Оловянные солдатики» представляют собой репетицию настоящего боя, а в «Песне о нотах» уже разворачивается реальное действо, которым заправляет композитор. Чуть позже, в стихотворении «Он вышел — зал взбесился…», появится злой композитор-дирижер-пианист, который будет мучить рояль — «черного раба».

К этому стихотворению мы сейчас и вернемся, поскольку необходимо более детально рассмотреть образ рояля: «В холодном чреве вены струн набухли, / В них звук томился, пауза долга».

Здесь сразу вспоминаются набухшие вены самого Высоцкого во время его концертов, о чем сохранилось множество свидетельств: «У Высоцкого жилы вздулись на шее, весь красный, и опять: “Эх, раз!..”»[2016] [2017]; «Вы стоите совсем близко друг к другу, и теперь я вижу в полоске света два упрямых профиля с набухшими на шее венами <…> И жалуется гитара, и мы тонем в ее плаче»361; «…вижу я сейчас не строчки, а его самого: его лицо, каменеющее, когда он поет, его набрякшую шею с жилами, готовыми разорваться от напряжения, так что и смотреть страшно, и глаз нельзя оторвать: так это мощно, красиво…»[2018] [2019]; «Высоцкий пел, а я смотрела на его напряженную шею. Синие жилы надувались с каждым куплетом все больше и больше. Я не могла оторвать глаз» з 63.

А дальше начинается тема пыток: «Рояль терпел побои, лез из кожи. / Звучала в нем, дрожала в нем мольба. / Но господин, не замечая дрожи, / Красиво мучил черного раба».

Об избиении властью лирического героя мы говорили не раз: «И осталось лицо — и побои на нем. / Ну, куда теперь выйти с побоями?» /2; 28/, «И кулаками покарав,