Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Делль Виктор Викторович

Он сел, стараясь не делать резких движений, поджал под себя ноги, опасливо покосился на скалу. Камни были безмолвны; не узнать, не угадать, какую еще каверзу таят они в себе.

Проходил час за часом, а Антон сидел все в той же позе, скрючившись, поджав под себя ноги. Самолет не появлялся, и он со злостью подумал: «Разевайте рот шире — найдут!»

Солнце поднималось все выше, нагревало камни; от них несло жаром, будто от печки-чугунки. Антону нестерпимо хотелось пить. Язык совсем пересох, ворочался во рту корявым рашпилем. Перед глазами поплыли радужные круги; гребень противоположной стены ущелья, лес, сверкающие блестки на болоте закачались, налезая друг на друга. В белесом небе черными хлопьями кружились какие-то птицы, должно быть вороны, а может быть, и не вороны, не птицы вовсе — все это ему грезится.

Он достал из рюкзака телогрейку, накрылся ею. Солнце пекло меньше, но дышать под ней было нечем, и он то стягивал ее с головы, то снова укрывался. Только ночь принесла облегчение: воздух стал прохладным, камни остыли. Антон сидел все в той же позе, в странной полудремоте, больше похожей на забытье, глубокое и вместе с тем чуткое. Страх не давал ему уснуть: казалось, что, если заснет, свалится с площадки, расшибется всмятку.

Он надеялся, что те трое, если за ними не придет самолет, пойдут по его следу. Через болото они не переправятся, повернут сюда. Мимо не пройдут — он их заметит издали. Только бы не ушли через болото. Что, если оно лишь показалось непроходимым? Лысый в таких делах дока, вынюхал, поди, какой-нибудь переход. «Нет, — успокаивал он себя, — куда им!.. Там, где я не прошел, им делать вовсе нечего». Он их дождется. Может быть, пойдет дождик. Под дождевые струи он подставит кепку и напьется. За тучами скроется солнце и не будет жарить.

Но утро наступило такое же ясное, как вчера. На небе не то что туч — редких облаков и тех не было. С отчаянием смотрел Антон на лес, залитый яркими лучами солнца. Скала, его площадка, оставалась пока в тени; тут еще держалась прохлада, но так будет недолго — клин тени укоротится, и ему опять придется корчиться на горячих камнях. Не вытерпеть ему, не вынести иссушающей жарищи: лучи выпьют из тела все соки, он загнется и засохнет, как омуль, которого повесили вялить. Уж лучше прыгнуть вниз: так он, если здорово повезет, останется в живых, а не повезет — разом покончит счеты с жизнью. Все лучше, чем подыхать в этом аду, Может случиться и так: те трое подойдут, он их увидит, а крикнуть не сможет. Попробуй крикни, если язык у тебя присохнет… А прыгать страшно. Внизу камни, стланик, есть о что расшибиться. Будь у него веревка метров двадцать — двадцать пять… Веревка? Ты стал глупее ягненка, Антон, у тебя есть рюкзак, брюки, рубашка — делай веревку.

Он чуть не подпрыгнул от радости, чуть не завопил во все горло: «Спасен!» Но радость тут же угасла. За что привязать веревку? Не за что. Площадка плоская, на ней нет ни единого выступа, годного, чтобы захлестнуть на нем петлю.

Исчезла последняя надежда. Он никак не хотел мириться с этим, лихорадочным взглядом осматривал камни, забыв о страхе, ощупывал стену над головой — ничего! Его взгляд задержался на выемке, образованной при обвале. Если бы сползти в нее! Дальше он может спуститься и без веревки — там есть за что зацепиться. Но как сползешь? Разве спрыгнуть? Промахнешься — конец. Тут останешься — конец. А, будь что будет! Он поднял рюкзак, бросил, загадав: «Не сорвется — прыгаю». Рюкзак упал точно в намеченное место, подскочил и лег на самой кромке; лямки свесились вниз. Надо оттолкнуться от площадки чуть-чуть. Когда ноги коснутся выемки, сразу падать на правый бок, к стене. Набрав полную грудь воздуха, он прыгнул. Все получилось так, как и рассчитывал; только падая на бок, он столкнул рюкзак. Долго лежал, обнимая руками корявые камни, еще не вполне уверенный, что жив, невредим; потом громко засмеялся, сказал:

— Ну и молодцы мы с тобой, Антон!

Спуститься вниз отсюда было далеко не так уж сложно, хотя он опять ободрал в кровь руки и ноги, а под конец, метрах в двух от земли, сорвался, больно ушиб колено. Все это были пустяки по сравнению с главным — он жив! Жив! Прямо тут же под самой скалой он лег на упругие ветки стланика, снисходительно прищурился на припекающее солнце. «Понятно, с кем имеешь дело? А тем трем — труба. А мы с тобой, Антон, еще поживем, еще поедим хлебца с маслицем».

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

IX

Нога горела так, будто ее ошпарили кипятком. Мартын Семенович метался в балагане на мягкой подстилке, глухо стонал. Временами его оставляло сознание, он проваливался в черную бездну, падал, растопырив руки, пытаясь за что-то схватиться, остановить стремительное падение, от которого сердце подскакивало к горлу и перехватывало дыхание; затем вдруг все обрывалось, он переставал чувствовать удары сердца, боль, рвущую ногу, наступало небытие. Когда сознание возвращалось, он видел над собой увядшую зелень листьев на крыше, солнечные спицы, проколовшие балаган насквозь, слышал щебет птиц в ветвях деревьев. Его рука тянулась к свернутой в ком рубашке, ощупывала ее, теребила складки. Рубаха была сухой, как прошлогодние листья: в ней не осталось ни капли влаги; пустой была и кружка. Он припоминал, что последний раз ползал за водой сутки назад. А сколько суток прошло с тех пор, как он остался один?

К вечеру того же дня, когда ушли Жаргал и Лешка, он почувствовал себя хуже. Он думал, что недомогание пройдет, если будет двигаться как можно меньше, не тревожить рану, не расходовать силы. До утра пролежал в балагане, засыпал на короткое время тяжелым, не приносящим облегчения сном. А утром пополз в заросли рогоза, накопал корней. Голода не чувствовал, есть совершенно не хотелось, однако он разделил корни на три равные части — завтрак, обед, ужин — и заставил себя съесть утреннюю норму. Мучила жажда, но поблизости чистой воды не было. Хотел пить болотную; зачерпнул в кружку, глянул — желтая, как густо заваренный чай, с множеством мельчайших живых существ, с отвратительным запахом гнили. Пить ее было нельзя. Мало того, что воняла тухлятиной, — от такой воды можно было в два счета протянуть ноги.

С кружкой в руках он пополз в лес на поиски свежей воды. Перебитая нога волочилась по земле деревянной колодой, цепляясь за кочки, сучья и ветки, причиняла глухую, ноющую боль. Он часто останавливался, лежал, уткнув лицо в траву, ждал, когда боль немного утихнет.

Воду он нашел метрах в трехстах от балагана. Меж камней булькал небольшой родничок. Мартын Семенович сунул в него руку и тут же отдернул — вода была горячей. Набрал в кружку, попробовал на вкус. В ней тоже было что-то от болота, но искать холодный ключ или ручей не было сил. Напился, намочил голову, перед возвращением снял с себя рубаху, погрузил в родник — так он хотел унести с собой как можно больше драгоценной влаги. По дороге к балагану вода из кружки почти расплескалась, и на месте он отжал рубаху, наполнил кружку до краев. Из кружки пил, мокрую рубаху прикладывал к горячему лбу. Ему становилось все хуже и хуже. А воды хватило только до вечера, хотя он экономил каждый глоток. Утром пришлось ползти опять. Путь к источнику и обратно отнял почти полдня; измучился так, что в глазах потемнело и все предметы потеряли объемность, стали плоскими, будто вырезанными из черной бумаги, но зато он намочил и рубашку и полотенце…

Сейчас воды снова нет ни капли. Без воды ему не жить. А жить надо! Надо! Ребята теперь уже далеко. Они выйдут к людям. Люди придут за ним. Они будут спешить. Спешат к живому. У мертвых — целая вечность. Только живые могут и умеют ценить время. Чтобы жить — надо спешить. Надо спешить…. А он не двигается, врос в постель, будто валежина в землю.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Непослушными руками собрал в рюкзак рубашку, полотенце, кружку, пополз. Каждое движение давалось с большим трудом. Теряя сознание, он лежал неподвижно, вцепившись пальцами в траву. Очнувшись, снова полз. Вскоре он уже и забыл, куда, зачем ползет; в сознании осталось только одно: надо двигаться, двигаться… Хватаясь за ветви кустов руками, он волоком подтягивал свое огрузневшее тело, ощупью находил другую ветку, снова подтягивал. Когда сознание совсем уходило, руки разжимались, опускались, голова безвольно падала на траву. Лежал мертво, неподвижно, но немного погодя руки слепо тянулись вперед, нащупывали ветку…