Два Парижа - Владимир Рудинский

– И я хочу… Шурик, дай мне подержать абажур.

Мальчик не сопротивлялся; то ли он замечтался, то ли образ рыцаря из сказки вызвал в нем желание быть великодушным к женщинам.

– И непременно, чтобы был подземный ход, – сказала Ирочка, зажав тонкий обруч, блестящий, словно золото, в слабом свете лампады. Здесь ее одолел сон, и она откинулась на подушку; скоро ее личико изображало такое удовольствие, что она видит именно такой замок с подземным ходом, о каком мечтала наяву.

Следующий день графиня никогда потом не могла забыть. Именно начиная с него, или так ей представлялось, в их жизнь ворвались странные, непредвиденные и невероятные приключения, резко и радикально изменившие ее ход.

Было десять часов утра, когда раздался звонок, и графиня увидела на пороге высокого мужчину со смуглым лицом, в котором что-то, что – она не могла себе объяснить, – вызвало в ней смутную жуть. Но посетитель казался любезным и вежливо объяснил, что он антиквар, и, случайно узнав об их семье, – он сослался на магазин, где в самом деле когда-то Загорские продали кое-что из семейных драгоценностей, – хочет ее попросить, если у них есть что-либо для продажи – картины, безделушки, – показать ему, так как он очень интересуется вещами, имеющими историческую ценность. Людмила Степановна не видела ничего, что можно было бы продать, но не отказала гостю в праве посмотреть несколько оставшихся у них картин, не представлявших, как она полагала, большой редкости.

Его выбор изумил ее совершенной неожиданностью.

– Не уступите ли вы мне вот это? – сказал он со странным, нефранцузским выговором, указывая тонким темным пальцем на лежавший на столе среди игрушек вчерашний абажур. – Я бы вам предложил тридцать тысяч.

«За случайно поднятый старый хлам!» – удивилась внутренне графиня, и от удивления ответила не сразу. Между тем, Шурик вцепился в ее руку.

– Мама, не продавай! – воскликнул он. – Не продавай абажур: ведь он волшебный!

Хотя Шурик говорил по-русски, Людмиле Степановне почудилось, что по лицу странного покупателя прошло выражение злобы и подозрительности и он покосился на ребенка почти со страхом. Словно чтобы прикрыть смущение, посетитель быстро заговорил снова, не сознавая, что делает тактическую ошибку.

– Если вы находите, что тридцать мало, тридцать пять… и в крайнем случае сорок, хотя это может быть мне в убыток.

Нелогичная недоверчивость овладела Людмилой Степановной.

– Извините меня, – сказала она, – но я не могу решить это дело без мужа. Поговорите с ним: он вернется самое позднее послезавтра.

– Мои дела не позволяют мне долго оставаться в Париже, – пробормотал гость, зеленея и словно получив тяжелый удар.

– Конечно, вы можете всё же задержаться на один день, – уже холодно отозвалась графиня.

Антиквару оставалось только откланяться, что он и сделал.

Едва за ним закрылась дверь, Загорская ясно поняла, что совершила капитальную глупость. Отказаться от таких денег! От месячного оклада ее мужа! И именно сейчас, когда деньги так нужны. Что, если этот антиквар не вернется? Простительно Шурику в семь лет, но мне в двадцать восемь!

Эта мысль беспокоила ее весь день и мешала спать ночью. И едва она задремала, как проснулась, с сердцем, сжимающимся от мучительного испуга. В ночной тишине ясно было слышно за окном приближающееся шуршанье и царапанье. Кто-то карабкался там по стене…

– Бандиты! – подумала молодая женщина, чувствуя, как холодный пот волной заливает ее лоб. – Я с детьми одна в доме… Бежать вниз – им навстречу… Одно спасение – телефон.

Но телефон не работал.

Руководимая каким-то слепым инстинктом, она прикрыла собою проснувшуюся и заплакавшую Ирочку и прижалась к стене около ее постельки, глядя расширившимися от ужаса глазами на смутно белеющий четырехугольник окна. Толчок… створки раскрылись, и на фоне звездного неба отчетливо обрисовалась фигура человека, готового прыгнуть внутрь комнаты.

Именно в этот момент Шурик ясно доказал, что он настоящий мужчина. Соскочив – с кроватки, он схватил первое попавшееся под руку оружие, которым оказался его любимый абажур, и, подняв его над головой, смело крикнул, хотя в его голосе и слышались слезы:

– Иди к черту!

Тень в окне будто ветром сдуло. Только приглушенный вопль и глухой удар донеслись откуда-то снизу, словно из глубины ада… И настала тишина.

– Мама, не бойся: его больше нет…

Была она без чувств или нет? Кажется, будь она мертвой, и то она вернулась бы к жизни под лаской этих ручек, неловко гладивших ее лоб… Прижав к себе Шурика с одной стороны, Ирочку с другой, мать с мучительным нетерпением ждала рассвета. Дети скоро уснули, и до утра не случилось ровно ничего.

Утром графиня позвала соседей, послала за полицией. Во дворе, под окном у Загорских, нашли труп человека с переломленной шеей и разбитым черепом, в котором Людмила Степановна узнала утреннего посетителя, но личность которого полиция не могла установить за отсутствием документов. После обеда вернулся раньше предполагавшегося из командировки граф Петр Николаевич. Его ждал странный и неприятный сюрприз, в котором он никак не мог разобраться, несмотря на все усилия. Загорский старался, по крайней мере, успокоить жену, потрясенную происшедшим, и детей, к счастью, быстро обо всем забывших.

При этой атмосфере, явившийся под вечер господин, протянувший Загорскому визитную карточку с надписью «Мариус Дельма, нотариус», не мог выбрать более неудачного момента. Однако у него была подкупающая внешность, полная солидности и добродушия, и располагающие манеры.

Петр Николаевич счел неприличным его не принять и не мог уклониться от нескольких вопросов о его месте рождения, имени его отца, времени его женитьбы.

– Простите меня, граф, если я попрошу вас разрешить мне задать кое-какие вопросы также вашей супруге. Поверьте мне, что только важное дело заставляет меня вас беспокоить!

– Люда! – позвал Петр Николаевич.

Графиня появилась на пороге, более бледная, чем всегда, но с приветливой улыбкой на губах.

– Прошу вас, графиня, не откажите сообщить мне несколько общих данных о вашем отце: его имя, звание, происхождение, – начал вскочивший при ее входе нотариус.

– Садитесь ради Бога, сударь, прошу вас, – автоматически сказала хозяйка. – Вас интересует мой отец? Как странно… Он давно скончался, конечно. Его звали Степан Антонович Леблейс, он был генералом от кавалерии русской армии, а по происхождению из дворян Могилевской губернии; у нас было там имение…

– Знакомы ли вы с предшествующей историей вашего рода, графиня?

– Очень мало… Мне рассказывали, но я почти всё забыла. Помню, что прадедушка отличился в Крымскую войну и что он был личный друг писателя Алексея Константиновича Толстого… Один из предков, Андрей Степанович, служил на Кавказе у Ермолова… другой убит под Бородиным… еще один сослан с декабристами…

– А кто самый ранний из предков, вам известный? – с жадным любопытством спросил Дельма.

– О, это был Антон Андреевич, французский эмигрант, приехавший при Екатерине и сделавший карьеру при Павле, мальтийский кавалер. Ему-то император пожаловал владения в западных губерниях… сыновья его приняли