Беспощадная толерантность (сборник) - Евгений Гаркушев

– Поскольку я неблагонадежный материал, меня предупредили сразу: только забеременею – тут же окажусь в больничке без права выхода и переписки. Ну и ребенка, конечно, сразу отберут. Чтобы даже мысль оставить его себе в голову не успела прийти, – вспоминала Даша слова Лосевой. – Самое смешное, что я совсем не хочу этого. Мне просто очень жалко дитенка: я знаю, каково ему будет, понимаешь?

Даша кивнула.

– А вот они не понимают. Думают, что я напрочь испорчена гетеросексуальным воспитанием.

– А ты испорчена? – решилась спросить она. – Я имею в виду, кто тебе нравится?..

– Мальчики или девочки? Знаешь, мне все по фигу. Но я чего тебе все это рассказываю – совсем не для того, чтобы ты меня жалела. Я хочу, чтобы ты пожалела своего ребенка. Ну и себя. Если уж у тебя появились такие мысли, совсем необязательно кому-то о них знать. Я тебе, конечно, не «тетенька», – Лосева произнесла это максимально презрительно, – учить жить не буду, но советую ничего не отчебучивать. Ты нормальная девка, не то, что я. Найдешь себе другую нормальную девку, поженитесь, вам выдадут младенца, будешь любить его и жить счастливо. Чего тебе еще надо?

– Да я ни о чем таком и не думала! – вспылила Даша. – Я просто подумала, что Никита – неплохой парень. Лучше, чем остальные, которых я знала. Чего все вокруг забегали так, будто я похищение века запланировала?!

– Да потому, что с этого обычно и начинается. Сначала Никита тебе кажется неплохим парнем, потом ты хочешь от него ребенка, потом тебе не хочется дите отдавать в центр планирования семьи, потому что оно «от неплохого парня», ну а потом ты ныкаешься по норам с младенцем на руках, не понимая, чего дальше делать. А дальше тебя ловит Демконтроль и ставит жирный крест на всем.

Даша прокручивала этот разговор в голове до тех пор, пока сквозь шторы не пробилась узкая полоска света. Она действительно не хотела воровать ребенка, но после рассказа Лосевой задумалась: почему детей забирают у всех? Нельзя, что ли, оставлять тем, кто хочет этого? Потрогала живот. Вроде никаких изменений. Интересно, это будет мальчик или девочка? Вот если бы они с Мариной поженились и родилась девочка – почему бы ее не оставить себе? Но тут же сама ответила на этот вопрос: они не подходят ни по возрастному цензу, ни по материальному. К тому же, если можно будет оставлять девочек, то возмутятся мамочки, родившие мальчиков. А если мальчиков тоже оставлять, то начнется полный кавардак: как две женщины могут воспитать мальчика? И что делать мужским семьям? Жить без детей?

С рассветом Даша провалилась в тяжелый сон, и ей снились маленькие мальчики, тянущие ручки и зовущие ее мамой.

Толкаться ребенок начал на пятом месяце, к этому времени Даша проштудировала всю доступную литературу по беременности. Она знала, что все протекает нормально, хотя ее постоянно тошнило. Судя по книгам, это была верная примета, что родится мальчик. В семнадцатом кабинете ничего не объясняли, но Даша справедливо решила, что если бы что-то пошло не так – ее сразу бы забрали в больницу. Она продолжала гулять по парку, несмотря на частые дожди и голые деревья. А вот подготовку к институту совсем забросила – даже разумная Марина не смогла уговорить продолжить. Все Дашины мысли были о ребеночке. Ей казалось, что она слышит биение его сердца, и она даже пыталась с ним разговаривать, но только тогда, когда была уверена, что никто не услышит. Она больше ни разу никому ничего не сказала про Никиту, да и о ребенке старалась особо не распространяться, несмотря на то, что думала и о том, и о другом постоянно. Поэтому ее стало тяготить общество, и под предлогом того, что плохо себя чувствует, она часто уходила в свою комнату.

Лосева давно не появлялась в коридоре, из чего Даша сделала вывод, что та тоже забеременела. Их шумная компания развалилась: Людмилу и еще некоторых забрали рожать, худенькая Инга демобилизовалась через три месяца, Василиса психанула и отказалась приходить на «корду». Говорили, ее забрал Демконтроль, но никто ничего о ней не слышал. Так что Даша не очень расстроилась, когда ее попросили на следующий день прийти со сменой белья и необходимыми вещами на два месяца. Февраль на окне рисовал белые узоры, а она читала книги, благо ее режим допускал визиты родственников, которые снабжали ее чтивом, или же мысленно разговаривала с ребенком. Вслух, при шести девушках в палате и постоянных обходах медсестер, она не решалась.

Нельзя сказать, что она была полностью готова к родам, но все же сразу поняла, когда они начались. Медсестры на Дашу внимания почти не обращали, однако дело свое знали. Врачом оказался мужчина, но роженице к тому времени было абсолютно все равно, кто он – хоть президент, хоть баба-яга. Эти сутки застыли в Дашиной памяти сгустком боли, зато какая оказалась награда!

Мальчика роженице показали на следующий день, когда принесли кормить. На ноге у него болталась бирка с номером 313562, но Даша сразу назвала его Никитой. Темные глазки, смешной маленький носик и чуб на голове – конечно, это его сын! Впрочем, это тоже вдруг стало неважным. Это был ее сын, и только ее. «Он такой маленький, такой беззащитный», – удивлялась Даша, прижимая сверточек к груди.

Когда ребенка уносили, Даша не могла ничего делать, даже читать. Она ждала. С молоком у нее оказалось все хорошо, так что Никиту приносили шесть раз в день, и это были счастливейшие минуты. Молодая мама старалась не думать, что скоро сына отберут. Она ощущала его частью себя, третьей рукой или, скорее, вторым сердцем. Но совсем не думать не получалось. Месяц заканчивался, и момент расставания все приближался. Каждый раз как в последний Даша прижимала ребенка к себе, готовясь попрощаться навсегда, но при этом ясно сознавая, что просто не способна на это. Неожиданно она поняла, что на самом деле готова убить любого, кто посмеет разлучить их. «Это просто материнский инстинкт, это атавизм, – убеждала она себя. – Он нам достался от животных предков, надо просто перетерпеть». Но ничего не помогало. Атавизм был чрезвычайно силен, и вся борьба с ним заканчивалась слезами в подушку. Ее кидало от вершин счастья в бездну отчаяния, и эти качели неимоверно выматывали.

Все девушки в ее палате родили и тоже были счастливы, но по-другому. Большинство радовалось скорому дембелю. Кормежку они воспринимали как тяжелую повинность, но зато все остальное время были свободны и веселы: болтали, играли в слова, «морской бой», обсуждали симпатичных медсестер и делились планами на будущее. Обычные нормальные девятнадцатилетние девчонки. Лишь Оксана, седьмая в палате, была все время мрачна и нелюдима. Неделями от нее никто не слышал ни слова, так что сложно было понять, что у нее на уме.