Самая шикарная свадьба - Анна Богданова

Наконец двери лифта раскрылись, я вышла на лестничную клетку, и вдруг снизу, этажом ниже, раздался до боли знакомый голос:

– А я тоже петь люблю! Я вообще, между прочим, в молодости в тысячном хоре пела! Правда, у меня слуха не было, а наш регент (Степан Мартыныч, помню, его звали) слышит, что кто-то фальшивит – ходит, бывало, между нами и прислушивается. Как только встанет возле меня, я начинаю рот раскрывать, а петь не пою. Так он и не понял, кто ему все портил! Хе! Хе! Мне очень не хотелось из хора-то уходить, очень уж я попеть любила. Степан Мартыныч даже говорил, что я подаю большие надежды, солисткой меня хотел сделать… – Узнав голос бабушки, я притаилась около мусоропровода и вся обратилась в слух.

– Я, Веровна Петрововна, хоть и по профессии зоотехник, на… Занимался, на, искусственным осеменением коров в колхозе, а вот люблю, на, романсы под гармошку горланить. Я из деревни даже гармошку, на, с собой привез – жить без ее, родимой, не могу!

– Ты, Панкрат Захарыч, совсем в Москву-то?

– Какой там, на ! Это ж меня моя оглобля-Катька с Макаром сюда, на, отправили, а сами кажное лето у мене в деревне, на, отдыхают. Вишь ли, я ихнюю фатеру, на, пока их нет, сторожу. А на самом деле они не переносят меня, на, и сюда отправляют, а когда обратно приезжают, меня, значить, обратно, на. Вот так! Детки-то!

– А жена-то где ж твоя?

– Схоронил я ее давно. Так бобылем и живу, на.

– А я – вдова! – с гордостью призналась Мисс Бесконечность и задумчиво добавила: – Да уж, детки… Мои тоже все меня бросили – по дачам разъехались. Теперь же у всех дачи-клячи! Все богатые стали! Вот и сижу одна. А внучка – говна кучка – та на море собралась!

Я не выдержала (мне не терпелось увидеть загадочного бабушкиного собеседника со странной манерой через слово употреблять частицу «на», явно пропуская слово, состоящее из таких звуков великого и могучего русского языка, которые в этических целях я обозначу как «икс», «игрек», «и» – краткая, и который всю жизнь занимался тем, что искусственно осеменял коров) и, сбежав вниз, спряталась за перилами. Я увидела поистине потрясающее зрелище (по крайней мере, меня оно потрясло до глубины души).

Мисс Бесконечность сидела на ступеньке в обстриженной шелковой сорочке, которую я купила для себя в тот роковой день, когда увидела Алексея Кронского и влюбилась в него с первого взгляда, но подарила бабушке на день рождения, потому что другого подарка тогда у меня попросту не было.

Итак, старушка сидела на ступеньке в сексапильной сорочке, соблазняя Панкрата Захарыча, неприлично оголив морщинистые плечи и дряблые руки; ее серебристо-седые волосы были лихо заколоты с двух сторон ядовито-розовыми прищепками для белья (прическа а-ля Скарлетт). Мисс Бесконечность любит повторять: «Я никогда не была красива, но всегда была чертовски мила!» – причем вторую часть фразы она произносит с гордостью и достоинством. Вот и теперь она была уверена, что чертовски мила, как и в то далекое время, когда фальшивила в тысячном хоре и мечтала о карьере солистки. Взгляды моей бабушки коренным образом расходятся с «королем голоштанных поэтов» – Франсуа Вийоном, который метко описал жалобы одной пригожей оружейницы по поводу того, какая она стала отвратительная в старости:

…Повисли руки, словно плети,

С мочалой сходствуют кудряшки,

Сгнил сад любви – там запах тяжкий,

Обмякли и пожухли сиськи,

И ляжки больше уж не ляжки,

А съежившиеся сосиски.

Нет, Мисс Бесконечность и сейчас, обмахиваясь криво обстриженным подолом, бесстыже открыв свои круглые, словно отполированные коленки и «ляжки, которые больше уж не ляжки», была твердо уверена, что чертовски мила.

– Значить, вам, Веровна Петрововна, тоже с детями-то не повезло, на.

– Зовите меня Веруней, так проще, – сказала Мисс Бесконечность, и тут произошло нечто такое, чего я уже не в силах была перенести: Панкрат Захарыч хитро посмотрел на бабушку и с неописуемым удовольствием вдруг ущипнул ее за заднее место.

– Ну и шалун ты, Панкратка! – Она явно была в восторге (давно ее никто не щипал!), назвав Панкрата Захарыча запросто, по-родственному – Панкраткой.

Я встала из-за перил и громко сказала:

– Здравствуй, бабушка!

Она повернулась ко мне и будто не признавала меня или делала вид – глаза ее тут же потухли, превратились в мутные и невменяемые – это длилось секунд двадцать, потом во взгляде Мисс Бесконечности вспыхнула откровенная злоба, и она закричала:

– Зачем явилась?! Я уже пожелала тебе спокойной ночи! – Она надула щеки и поджала губы, одна прищепка съехала совсем за ухо.

– Кто это, Веруня?

– Внучка моя, Маня, – буркнула Веруня.

– А что это ты на лестнице сидишь? Застудиться хочешь? – сурово спросила я.

– Маня, я ей газетку подстелил, на, – заботливо сказал Панкрат Захарович. Теперь, когда я выбралась из укрытия, мне удалось очень хорошо разглядеть бабушкиного ухажера.

Это был старикашка лет восьмидесяти, напоминающий мартышку с мышиными чертами лица. Он был маленького роста (не больше ста тридцати сантиметров), худой, с длинными, почти до колен руками и с пышными, ухоженными бакенбардами, доходившими почти до середины подбородка, с искрящимися хитростью и лукавством глазками. Одет он был в коричневый пиджак, под которым виднелась блекло-зеленая майка; синие брюки были заправлены в валенки, а на голове красовалась «буденовка» из газеты, какие обычно носят маляры. Образ завершали два значка на груди (один овальный – «Заслуженный зоотехник», другой круглый «За спасение утопающих») и два ржавых зуба во рту.

– Панкрат Захарыч, пошли ко мне! – сказала бабушка тоном, не допускающим возражений. Старикан и не собирался перечить ей – напротив, он с молодецкой резвостью вскочил со ступеньки, обнял Мисс Бесконечность за талию и проговорил:

– А пойдем, Верунь! Что мы тут сидим, на! У тебя телевизор есть?

– Конечно! – бабушка даже обиделась – как это у нее могло не быть телевизора?!

– Ты зачем тащишь в дом незнакомого человека? – прошептала я ей на ухо.

– Что значит – незнакомого?! – заорала она. – Это Панкрат Захарыч, я с ним вчера на улице познакомилась, когда меня Иннокентий гулять выводил!

«Выводил! – подумала я. – Будто собачку какую!»

– Вам с матерью все можно! – не унималась старушка. – И охранников всяких! И на улицах всяким срамом заниматься! – последнее восклицание касалось Кронского, этот камешек был явно брошен в мой огород. – Пошли, Панкратка, а ты можешь ехать домой!