Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

похолодело, и я уже прокляла себя за то, что пришла в этот дом по собственной воле. Но я, собрав всю волю в кулак, все же нашла в себе силы ему ответить:

— Так Золушка по своей воле бежала, а вы ж меня сами за дверь выставили! — выпалила я, забыв о всяких приличиях. — Да и на благородного принца вы, господин граф, ни капельки не похожи!

Туршинский побледнел, губы его сжались, а на лбу залегла глубокая складка.

Не сказав больше ни слова, он быстро вышел из комнаты, неслышно притворив за собой дверь…

К вечеру я уже точно знала, что не задержусь в этом доме надолго. Во-первых, здесь даже слуги смотрели на меня как на самозванку. А во-вторых, мать графа, Анна Петровна, ни на минуту не давала мне забыть о моем «истинном» месте. Она то и дело заглядывала в комнату, но вовсе не для того, чтобы справиться о моем самочувствии. Нет, она лишь демонстративно осматривала меня холодным, недовольным взором. Казалось, она с нетерпением ждала: когда же я наконец освобожу этот диван?

Единственным лучиком света во всем этом мраке была Катенька. Она льнула ко мне, как ласковый котенок, и её искренняя привязанность скрашивала мое недолгое пребывание в этом доме.

Она мне рассказывала о своем котенке, я же показала ей, как делать кошечку из бумаги. А так как об оригами здесь почти не слышали, то её детскому восторгу не было предела.

В эти минуты, глядя на её сияющее лицо, я почти забывала о ледяном взгляде Арсения и злобных усмешках его матери…

Но я не могла сбежать отсюда просто так. Мысль о том, что Арсений все еще продолжал считать меня соучастницей в гибели его ребенка, не давала мне покоя. И главное — я безумно беспокоилась о Васеньке. Как он там? Сыт ли, тепло ль одет? Заботятся ли о нем должным образом?

Вечером, взяв со стола в гостиной лист бумаги и чернильницу с пером, я уединилась в комнате. При свете свечи, скрываясь ото всех, я написала письмо. И в нем я ничего не стала от него утаивать.

Перо дрожало в моей руке, чернила ставили кляксы, но я выводила строчку за строчкой, чувствуя, как с души спадает тяжкий камень.

«Ваш сын жив, — написала я наконец самые главные слова. — Его зовут Васенька, и записан он под фамилией Богославский. Мальчика отдали на воспитание кормилице из села Озерный Стан…»

Я не просила его ни о чём, не молила о прощении, так как моей вины в случившемся не было. Я лишь излагала факты и давала ему нить, за которую он мог ухватиться, если действительно хотел найти свою кровиночку и докопаться до истины.

«Вы желаете узнать всю правду, граф? — продолжала я. — Так найдите тогдашнюю повитуху, Акулину. Она знает обо всём не понаслышке. Прижмите её как следует, и вам всё откроется. Она, как и ваша лживая Лидия Францевна, знает об этом деле от начала и до конца…»

Закончив, я сложила лист, не подписывая его. А зачем? Он и так поймёт, от кого оно.

Оставалось лишь решить, как вручить ему это послание, не привлекая внимания его матери и слуг, которые были её глазами и ушами…

Глава 42

План созрел у меня мгновенно: отдать письмо ему в руки. Объяснить всё, посмотреть в холодные глаза Арсения и, может быть, хоть на миг увидеть в них понимание, а не ненависть.

Но я тут же отбросила эту безумную мысль.

Если я сама вручу ему послание, вопросов будет не избежать. «Откуда вам это известно? Кто ваши сообщники…» Он точно меня не отпустит, устроит допрос с пристрастием, а удерживать меня в этих стенах ему не составит большого труда — по закону я и так вся его с потрохами. Но я не могу задержаться здесь надолго!

Этим утром я должна уже быть на заводе. Святочные выходные закончились, начинались трудовые будни. Поэтому я не могла подвести Свиягина, без меня у него возникла бы уйма проблем. А сорвать такой заказ значило похоронить и его репутацию, и свою, и самое главное — его доверие. В то время как парадный сервиз для «Царьграда» был моим детищем и моей гордостью, поэтому я не могла этого допустить…

Едва первые проблески зари начали размывать ночную тьму, я, как тень, проскользнула по коридору, ведущему в кабинет Туршинского. Приоткрыла тяжелую дверь и вошла внутрь.

Мое сердце бешено колотилось, и каждый скрип половицы отдавался в ушах оглушительным громом. От излишне торжественной обстановки здесь мне и вовсе становилось не по себе. Тем более, в предрассветном полумраке кабинет казался каким-то безжизненным и мрачным.

Я положила сложенный лист прямо перед массивным письменным прибором на его столе — так, чтобы он не мог его не заметить. И, вопреки всякому здравому смыслу, я не поторопилась отсюда уйти… потому что мой взгляд упал на тот самый письменный прибор.

Он был сделан из фарфора невероятной белизны и тонкости, с подглазурной росписью — до мельчайших деталей прописанный скандинавский пейзаж: живописные скалы, темные сосны и легкие, почти воздушные облака.

Рядом с подставкой и чернильницей лежало пресс-папье из этого же прибора. Я не удержалась и взяла его в руки.

Оно было тяжелым и удивительно гладким, поэтому я машинально его перевернула и посмотрела на клеймо.

Как я и думала — Копенгаген. Даже не сомневаюсь в том, что это подарок. Ведь сам Арсений, насколько я успела его узнать, предпочитал всё исконно русское.

Меня вдруг охватила горькая обида. Ведь наши мастера ничуть не хуже! Но такой тонкости фарфорового литья, такой кристальной белизны и такой стойкости подглазурных красок мы пока достичь не могли.

Но зато мы умели другое, и получше многих — наш фарфор славился сочностью надглазурной росписи, золочением… Но североевропейской утонченности нам все-таки не хватало. Эх, послал бы Туршинский кого-нибудь из своих мастеров в Данию, перенять опыт, как это когда-то сделали на Императорском заводе…

Я осторожно поставила прибор на место и так же бесшумно покинула кабинет, в то время как с кухни уже доносились приглушенные голоса и звон посуды.

Я выскользнула на улицу из ненавистного мне дома. Перевела дух и почти бегом пустилась через заиндевевший город к своему рабочему бараку. Я успела лишь влететь в свою комнату, скинуть дорожное платье и надеть привычное, для работы…

Весь день я была поглощена любимым делом — выверяла форму, проверяла роспись, но мои мысли