«Какаду» - Рышард Клысь

— Да, — признал я с нетерпением. — Только я не понимаю, зачем вы со мной об этом говорите.

Майор улыбнулся:

— Нам всем так редко удается искренне поговорить о некоторых проблемах.

— Только поэтому?

— Нет. Мне интересно было также познакомиться с вашими взглядами.

— Это все?

— Нет, я говорил еще, чтоб убить время.

— Увы. Время убивает нас.

— Я употребил риторический оборот. Но вы ведь поняли, о чем шла речь…

— Вы прекрасно говорите по-польски…

Майор кивнул и снова улыбнулся.

— Люблю эту страну, — признался он. — Я родом из Вены, но до войны долго жил в Польше. Почти шесть лет. В Кракове я изучал славистику. Так же хорошо я говорю и по-русски.

— Вот как.

— В Польше у меня много друзей.

— Даже сейчас?

Он помедлил.

— Да, — ответил он, на мгновение задумавшись, — даже сейчас. Несмотря ни на что. Многих, правда, я потерял, но есть и такие, которые понимают ситуацию и по-прежнему поддерживают со мной дружеские отношения. Меня это радует. Я люблю вашу страну и полон уважения к ее народу, несломленному и гордому.

Я взглянул на майора с интересом, он меня тревожил, раздражал, я подозревал, что под этой изысканной и галантной маской вежливости кроется хищный игрок, лишь ожидающий удобного момента, чтобы бросить на стол все козыри; так я думал, но не придавал этому особого значения, ибо все еще имел над ним перевес, а его монолог вызвал во мне только больше подозрений и недоверия.

— Это вам не удастся, майор, — тихо произнес я.

— Что?

— Усыпить мою бдительность.

Майор скривился.

— Ничего вы не поняли, молодой человек, — сказал он с горькой иронией. — Я мог вас уничтожить. Я все видел. Когда вы садились в вагон и я помогал вам поставить на полку чемодан, я знал, что вы поляк. И сразу догадался, что вы любой ценой стремитесь уйти от полиции. Я вам помог. Потом вы перешли в другой вагон. Должен сказать, это меня очень обеспокоило. У меня не было уверенности, что вы не выскочили из поезда, а в этом чемодане нет бомбы, которая может взорваться в вагоне. Я только ошибся насчет назначения этого груза. Но зато я уже знал, что вы сюда вернетесь. Достаточно было уведомить остальных пассажиров, моих земляков, и вагон этот стал бы для вас ловушкой. Однако я этого не сделал…

— Почему?! — воскликнул я в бешенстве. — Почему вы этого не сделали?!

— Вы спрашиваете об этом уже второй раз.

— Да.

Майор пожал плечами.

— Наверно, у меня есть на то свои причины, — ответил он мягко.

— Может, вы не сделали этого из-за своих польских друзей?

Он улыбнулся.

— И это также имеет значение, — тихо произнес он. — Я как раз еду к ним. Они пригласили меня на праздник. Вы понимаете, что это значит? Я проведу с ними сочельник.

— Боже мой, как трогательно! — сказал я с нескрываемой ненавистью. — Чертовы польские «патриоты» и слащавый сентиментальный немец за общим праздничным столом…

Майор побледнел, строго взглянул на меня, на мгновение мне показалось, что он пришел в ярость, но, видно, сдержался; теперь он сидел с низко опущенной головой, а когда вынимал сигарету и закуривал, было заметно, как дрожат у него руки.

«Проклятие, — думал я с удивлением. — Что за странный человек! А может, он и впрямь говорит правду? Но если так, его нельзя больше дразнить. Не стоит испытывать человеческую доброжелательность. Если провоцировать его и дальше, в конце концов в нем проснется зверь, и тогда все станет намного опаснее. Добрый немец, черт побери! — мысленно выругался я. — Добрые польские „патриоты“! Проклятые, слюнявые „патриоты“! Сидят себе дома и ждут немецкого майора, чтобы сесть с ним за рождественский стол, а тысячи порядочных ребят скитаются по свету в эту паскудную зимнюю стужу. Меня тоже ждут, — подумал я вдруг с волнением. — Но совсем по-другому. Терзаются тревогой, не зная даже, вернусь ли я вообще. Ни у меня, ни у них никогда не было уверенности, встретимся ли еще раз. Милые, дорогие мои! Как я хотел бы сегодня побыть с ними или хотя бы еще раз в жизни увидеться. Девочки, наверно, наряжают елку. Мать их стоит на кухне и с тревогой думает обо мне. Ждет. Если вернусь — заплачет. Весь ее страх и все волнение выльются в слезах. „Патриоты“, — подумал я с ненавистью, — чертовы польские „патриоты“! И еще этот сентиментальный изолгавшийся немец, которому, видите ли, не с руки меня приканчивать — хочется со спокойной совестью сесть за рождественский ужин».

— Прошу извинения, майор, — неожиданно для себя сказал я. — Мне не следовало так говорить.

Майор молчал. Он посмотрел на меня потухшим взором.

— Мне понятна эта ненависть, — тихо произнес он. — И я вовсе ей не удивляюсь.

— Я выйду на ближайшей остановке.

Он кивнул, а потом сказал:

— А я думал, вы едете в Краков.

— Нет, — соврал я. — Не в этот раз.

— Сейчас будет туннель?

Я взглянул на часы.

— Да. Через несколько минут мы должны быть на месте.

— Что вы будете делать, если на вокзале облава?

— Не знаю, — ответил я раздраженно. — Никогда не задумывался над тем, что может случиться. В конце концов как-нибудь выйду из положения.

— Понимаю.

— В каком кармане у вас пистолет?

Майор кивком головы указал наверх, туда, где на полке виднелись два кожаных чемодана.

— Пистолет вместе с поясом лежит между чемоданами.

— Не в кармане? — удивился я.

— Я же вам сказал, — нехотя ответил майор. — Впрочем, можете проверить.

Лениво встав с места, я бросил взгляд на полку, где в глубине заметил пояс, кобуру и торчавшую из нее рукоятку парабеллума.

— Порядок, — бросил я, слегка смущенный. — Надо было сказать об этом с самого начала. Я думал, что пистолет у вас в кармане.

— Нет.

— Ну вот и хорошо.

Поставив пистолет на предохранитель, я сунул его во внутренний карман пальто, снова уселся на место и поудобнее откинул голову на мягкую спинку дивана. Я чувствовал себя бесконечно усталым, какая-то сонливая леность охватила меня, и я с большой неохотой думал о том, что через минуту придется уйти из этого купе, но ничего не поделаешь, создавшееся положение дольше затягивать нельзя.

«Все с самого начала шло кувырком, — думал я. — Монтер уже выдохся, из-за него мы все чуть не влипли сегодня. Еще месяц-другой такой работы — и парень непременно попадется. Все это слишком затянулось. Ни у кого уже нервы не выдерживают. Если этот проклятый немец меня обманул, я прикончу его. Если он задумал отдать меня в руки полиции, то выйдет вслед за мной на перрон, тут я его и прикончу».

Я смотрел на майора, который по-прежнему неподвижно, с бесстрастным видом сидел напротив меня и, приоткрыв заслонявшую окно темную занавеску, глядел на белизну мелькавших за окном сугробов, нанесенных непрекращавшейся метелью. Потом за окнами исчезла эта яркая белизна, поезд мчался во мраке, а стук его колес вдруг ослабел и стал глуше.

— Въезжаем в туннель, — сказал майор. — Через несколько минут будет станция.

Встав со своего места, я снял с полки тяжелый чемодан, поставил его около двери, но из купе в коридор не выходил, ждал, пока поезд не остановится. Колеса стремительно застучали на стрелках, донесся пронзительный гудок паровоза — мы подъезжали к станции.

Я повернулся к майору.

— Я выхожу. Если вы выйдете за мной, я сразу пойму, что это значит. Предупреждаю вас, чтобы не было недоразумений.

Майор кивнул.

— Прощайте, — холодно ответил он. — Я солдат. И так же, как вы, не выношу полиции. Может, хоть это убедит вас, что у меня нет никакой охоты заниматься всем этим делом?

— Нет, — засмеялся я, — нет, майор. Мне никому нельзя верить. Вы меня понимаете?

— Да.

— Поэтому и прошу не выходить из вагона. Я могу это неправильно истолковать.

— Хорошо. Учту.

— Можете рассказать о нашей встрече своим польским друзьям, — сказал я не без язвительности. — Наверно, это их страшно рассмешит.

— Вы лучше подумайте о себе, — глухо ответил майор. — Перед вами дорога. И никогда не знаешь, что может случиться.

— Вы правы, — согласился я. — Прощайте. Не забуду о предостережении.

Майор не отозвался, он смотрел на меня, насупив брови, но на лице его я не заметил злобы; оно выражало лишь усталость и горечь.

V

Сочельник: Смерть брата

Без особых осложнений я вернулся на свое прежнее место, в купе польского вагона, и снова очутился в невероятной толчее, среди деревянных скамеек, чемоданов и напирающих со всех сторон пассажиров; духота здесь была страшная, а нетерпеливые и раздражительные от усталости люди немилосердно толкали друг друга, и все время вспыхивали ссоры. Я стоял между двумя рядами сидений, недалеко от входа, а на моем чемодане сидела девушка, которую мне с трудом удалось втащить в переполненный вагон; за окном виднелись темные силуэты мужчин, ехавших на подножках и державшихся за поручни, снег уже перестал падать, но ветер не стих, я понимал, каково им там, и то и дело с тревогой поглядывал в окно, пересчитывал темные неподвижные фигуры съежившихся людей, проверяя, все ли уцелели под натиском ледяного порывистого ветра. В какой-то момент пассажиры принялись напирать в сторону двери с такой силой, что столкнули девушку с чемодана, и она, теряя равновесие, всей своей тяжестью навалилась на меня, потом с трудом встала на ноги, и я почувствовал ее быстрое, прерывистое дыхание.