Прекрасны ли зори?.. - Шамиль Ракипов

Вот и думал я нынче, лёжа на койке, про это письмо. Может, не надо было так писать? Но письмо — точно снаряд: коль выстрелил, назад не воротишь.

Ко мне подошёл Иван Мошляк, наш замполит. Присел на краю койки, говорит:

— Ты, Батыршин, не совсем здоров?

— А что? — спрашиваю.

— Ходишь будто в воду опущенный.

— Контузия даёт о себе знать. Постепенно проходит…

— Сразу после боёв ты не таким был. Сам весёлым казался и в ребятах дух поддерживал… Что тебя беспокоит, признавайся. По Ивану соскучился? А может, сон потерял из-за того, что письма долгожданного всё никак не получишь?

Я испытующе посмотрел на лейтенанта. По его лукавому взгляду понял, что ему всё известно. Видать, кто-то из моих дружков выложил ему всё как есть.

— И то и другое, — признался я, вздохнув.

— Ничего, незачем переживать, — сказал лейтенант Мошляк и улыбнулся. — Если девушка отвернулась от тебя, не стоит из-за такой терять сон…

— Да нет… — поморщился я.

— Что нет?.. Если это не так, тем более у тебя нет оснований ночи проводить без сна. Пограничнику нужна бодрость. А какая в тебе бодрость, если ты не высыпаешься?

— Я сейчас не столько о ней думаю, сколько о себе, — промолвил я задумчиво. — Неужели я такое ничтожество, которое можно так скоро и легко выбросить из памяти?

Мошляк весело засмеялся, хлопнул пятернёй меня по груди.

— Погоди, скоро она узнает из газет, как по-геройски ты дрался с самураями, станет гордиться дружбой с тобой!..

Я усмехнулся. В детстве, помнится, ребятишек я и сам таким способом успокаивал.

— Вот и хорошо, — сказал лейтенант. — Улыбка тебе больше к лицу. Ладно, спи, — и ушёл, оставив меня наедине с моими мыслями.

Когда выпадало свободное время, я отправлялся в конюшню, к Дутому. Чистил его, расчёсывал гриву. И только ему одному поверял свои сердечные тайны. Он прядал ушами — чёрными треугольничками, внимательно слушал. Тёплыми бархатистыми губами прикасался ко мне, словно успокаивал. В его умных фиолетовых глазах я искал сочувствия. Порой он тихонечко ржал, будто собирался мне что-то сказать. Видать, чувствовал, бедняга, что мы вскоре расстанемся с ним. А я расчёсывал пальцами ему гриву и тихонечко пел песенку, вставляя в неё слова, которые сами собой приходили в голову:

О тоске джигита по дому лиУ Хасана камыши шелестят?Испытаний у судьбы ещё много лиПрипасено для джигита и коня?..

Вскоре получили приказ направить меня и нескольких моих товарищей в Хабаровск, на курсы миномётчиков. В армии не откладывают решения в долгий ящик. Мы покинули заставу в тот же день.

Мы рады, что именно нас послали учиться на миномётчиков. Значит, мы у командиров не на плохом счету. Ведь миномётчику надо действовать очень быстро. Если не научишься молниеносно производить расчёты, тебя самого скоренько накроют огнём. Здесь сила не нужна: кто быстрее соображает, тот и побеждает, — простая арифметика.

А ещё мы отдавали себе отчёт в том, что, будь у нас побольше миномётов и бравых миномётчиков, не полегло бы на озере Хасан столько наших товарищей…

Каждый день на рассвете мы выходили на полигон. Мы там учились стрельбе по цели, маневрировать, то отступали, то переходили в наступление. Затемно возвращались к нашему жилью — артиллерийскому складу. Было очень холодно. Ночью вскочишь с нар и начинаешь подпрыгивать, хлопать себя по плечам.

Я слегка простудился, но виду не подал. Думал: товарищи будут накапливать опыт, а я стану валяться в лазарете? Не для того я приехал в Хабаровск, покинул родную заставу. Вот закончим курсы, тогда и о здоровье подумаем.

Не напрасно я старался: курсы закончил с отличием.

Двадцать седьмого октября мы наполнили рюкзаки продуктами, выданными нам на дорогу, и направились на вокзал. Выяснилось, что наш поезд будет только к вечеру, а впереди целый свободный день. Мы даже растерялись слегка: давно у нас не было столько времени, которым мы могли бы распоряжаться по своему усмотрению.

Одни пошли бродить по городу, другие заспешили в кино.

Я подумал: «Хорошо бы сейчас махнуть во Владивосток, в госпиталь к Ивану! А может, даже вместе возвратились бы на родную заставу. Он писал, что его собираются со дня на день выписать…»

Группа моих товарищей обступила витрину с газетой. Слышу, как переговариваются:

— Глядите-ка, опять про события на озере Хасан написали!

— Уже три месяца об этом пишут.

— Ребята! Указ!

Я тоже подошёл. С трудом протиснулся к витрине. И верно, в газете помещён правительственный указ о награждении наших парней орденами и медалями. Самим Михаилом Ивановичем Калининым подписан. Фамилии в списке все знакомые. Сердце моё забилось вдруг, как бьёт землю копытами необъезженный конь. Пробежал я по списку взглядом, втайне надеясь и свою фамилию увидеть. Мне хоть бы медаль — чтобы родителей порадовать. Они, наверное, тоже знают о событиях на озере Хасан, знают и то, что я в них принимал участие. А Рахиля?..

Однако не нашёл я своей фамилии в газете. Что ж, ненаграждённых на земле гораздо больше, чем награждённых. Там лучше знают, кого отметить, а кого нет.

Отошёл от газеты, стараясь себя успокоить. А сердце защемило, вроде бы обидно сделалось. Не за себя обидно — за Ивана. Ему-то уж следовало орден приколоть на грудь. Я же сам видел, как он сражался, себя не жалел. Где всего опаснее, он там и был. Такое нельзя забывать.

Вдруг ребята окружили меня, по плечам хлопают, по спине, лица у всех сияют от восторга. Им-то есть отчего радоваться, но никак не пойму, чего ради они ко мне пристали да ещё и магарыч требуют.

— С тебя сегодня магарыч, Гильфан! А завтра Ивана потрясём!

— С какой стати? — спрашиваю у них. — Вы награды получаете, а с нас магарыч причитается? Не наоборот ли должно быть?

— Не скупись, парень! У героя и душа должна быть щедрая!

— Поздравляем, Гильфан!

— Кто герой? — недоумеваю я.

— Ты — герой! Кто же ещё! И друг твой Чернопятко! Вы оба герои!

— Откуда вы взяли? — вконец растерялся я.

Заметив, как я побледнел, товарищи поняли, что я не притворяюсь, а в самом деле ещё ни о чём не ведаю. Схватив под руки, они подтащили меня к витрине, ткнули пальцем в газету.

Не мерещится ли? Я не поверил своим глазам.

В указе после фамилии начальника погранотряда полковника Гребенника Кузьмы Евдокимовича значился я, а потом выведена фамилия Ивана. Как же я не заметил? Впрочем, я не собирался искать ни себя, ни своего друга в списке тех, кому присвоено звание Героя Советского Союза. Потому, видно, и не заметил.

Ребята громко смеялись, что-то говорили. Но меня теперь одолевали другие сомнения: «Постой-ка, что за героический поступок я совершил? Я, как и всё, делал что мог. Как все! Значит, мы все герои!..»

Я побежал на Главпочтамт, позвонил оттуда Ивану. Хотел было я первым сообщить ему радостную весть, но не успел раскрыть рот, чтобы поприветствовать, он меня уже поздравил. Иван сказал, что сегодня его выпишут. На заставу он прибудет всего на несколько часов позже нас.

— До встречи, Иван! — закричал я в трубку.

— До встречи, Гильфан!

На заставе нам устроили торжественную встречу. Выдали новое обмундирование. Потом пограничники собрались на митинг, на котором зачитали все поздравительные телеграммы, прибывшие на имя награждённых. А вечером должен был состояться торжественный ужин.

Как обычно бывало по торжественным праздникам, на кухне хлопотали жёны наших командиров. Они готовили вкусные домашние блюда, пекли пироги. Каждая старалась показать своё искусство в кулинарном деле.

Когда стол был накрыт, нас пригласили в зал.

Мы пили фруктовую воду, ели пироги, пели наши любимые песни, крутили на патефоне заигранные пластинки и танцевали. А тех, кто застенчив и не решается пригласить на танец даму, жёны наших командиров приглашали сами, не давали скучать.

А у нашего врача Александры Петровны, жены лейтенанта Терешкина, был двойной праздник: её мужу присвоили звание Героя Советского Союза, а саму Александру Петровну наградили орденом Красной Звезды.

Часам к десяти, когда наш вечер был в самом разгаре, приехал Иван Чернопятко. Он посвежел, поправился. И прежде-то Иван был видный из себя, а нынче и вовсе красавцем выглядел. Ребята потеснились, посадили его рядом со мной. Я вынул из кармана целый ворох телеграмм, положил их на стол перед Иваном. Наши друзья шахтёры приглашали в гости в Донбасс. Из Казани тоже приглашений не меньше. Сразу и не решишь, куда поехать вначале.

— Сперва поедем в Москву, — сказал Иван. — Мне полковник Гребенник говорил, что собирается послать нас учиться в военную академию.

— Не трудно ли нам будет, Иван? Как думаешь?

— Трудно навсегда расстаться с профессией шахтёра… — задумчиво проговорил Иван.