Холодная гора - Чарльз Фрейзер

— У моего папы никогда не было точильного камня, — сказала Руби. — Он просто плевал на кусок глинистого сланца и проводил по нему ножом пару раз. Был тот острым или не очень, он считал, что и так сойдет. Ему не важно было, срезал нож волос на руке или нет. Его вполне устраивало, если удавалось отрезать жгут табака для жвачки.

Наконец они прекратили поиски и применили метод Стоброда, используя гладкий плоский глинистый сланец, найденный ими у ручья. Лезвия даже после продолжительного трения оставались недостаточно острыми, но Ада и Руби отправились на поле и махали косами до вечера, а затем сгребали скошенную траву в валки. Они закончили работу в сумерках, уже после того как село солнце. За день до их похода в город, когда сено высохло, они раз за разом нагружали телегу и наполняли сеном сеновал в конюшне. Стерня под ногами была такая жесткая и острая, что это ощущалось даже через подошвы башмаков. Они работали с двух противоположных сторон валка, попеременно бросая сено вилами на телегу. Когда их ритм разлаживался, зубья вил сталкивались и Ралф, дремавший в постромках, вздрагивал и мотал головой. От работы они разгорячились, хотя день был вовсе не жаркий. Это была грязная и пыльная работа, сено застревало в волосах, в складках одежды, приставало к их потным рукам и лицам.

Когда они закончили, Ада почувствовала, что вот-вот свалится от усталости. Руки у нее были исцарапаны и покрыты красными точками от острых кончиков скошенной травы, как у заболевшей корью, а между большим и указательным пальцами вздулся большой кровяной волдырь. Она умылась и упала в кровать еще до темноты, ничего не поев, кроме холодной лепешки с маслом и сахаром.

Однако, несмотря на усталость, она то и дело переходила от глубокого сна к смутному состоянию полубодрствования, раздражающему порождению сна и яви, сочетающему в себе худшие стороны того и другого. Ей грезилось, что она сгребала и укладывала сено всю ночь напролет. Когда Ада очнулась настолько, что смогла открыть глаза, она увидела черные тени ветвей, двигающиеся в пятне лунного света, разлитого на полу; эти тени казались зловещими и вызывали необъяснимую тревогу. Потом, уже глубокой ночью, облака накрыли луну, хлынул сильный дождь, и Ада наконец заснула.

Она проснулась дождливым утром, чувствуя ломоту во всем теле. Ладони у нее с трудом разжимались, как будто она всю ночь держала в руках вилы, голова разламывалась от боли. Эта была особая боль, с правой стороны головы, над глазом. Но Ада решила, что все равно поездка в город должна состояться, как они и планировали, так как она предпринималась в значительной степени ради удовольствия, хотя им и нужно было сделать кое-какие покупки. Руби хотела пополнить припасы для ружья — мелкую дробь, крупную дробь и пули; хорошая погода вызывала у нее желание подстрелить дикую индюшку или оленя. Со своей стороны Ада намеревалась просмотреть книги на полке у задней стены канцелярского магазина, чтобы выяснить, не появились ли новинки, а еще купить несколько эскизных карандашей и переплетенный в кожу дневник, где она могла бы делать зарисовки и заносить некоторые свои наблюдения, главным образом о цветах и других растениях. Ада чувствовала, что ей требуется перерыв после нескольких недель тяжелой работы. Она так сильно стремилась поехать развеяться в город, что даже боль в мышцах, плохое настроение и дождливая погода не могли ее удержать. Так же как и неприятная новость, которая ждала их на конюшне: конь накануне где-то повредил копыто, и его нельзя было запрягать в кабриолет.

— Я пойду в город хоть ползком, — сказала Ада, обращаясь к Руби, когда та стояла под дождем, склонившись над грязным копытом коня.

И вот Ада печально тащилась по дороге в таком скверном настроении, что ее не занимали даже блестящие лекции Руби по орнитологии. Они миновали фермы, расположенные в маленьких долинах и лощинах; поля открывались среди лесистых холмов, как комнаты в доме. С тех пор как все мужчины пригодного для войны возраста ушли воевать, женщины, дети и старики трудились на полях, выращивая урожай. Листья кукурузы пожухли на концах и по краям, и початки в кожуре все еще оставались на стеблях в ожидании, когда солнце и мороз их высушат. Тыквы и кабачки лежали, сверкая, на земле между рядами кукурузы. Золотарник, пурпуровый посконник и змеевидный кирказон цвели вдоль изгородей, листья на стеблях ежевики и кизила стали темно-бордовыми.

В городе Ада и Руби вначале прошлись по улицам, рассматривая магазины, упряжки лошадей и женщин с корзинами для покупок. Днем стало тепло настолько, что Ада сняла плащ и несла его, перекинув через руку. Руби оставалась в свитере, перетянутом в поясе кушаком; волосы у нее были собраны в хвост и завязаны лентой. В воздухе все еще стояла дымка. Холодная гора казалась отсюда голубым пятном, бугорком на далекой линии хребта, маленьким из-за большого расстояния, и выступала лишь еле видимым контуром на фоне неба.

Окружной центр был городом, не блистающим утонченностью. По одну сторону дороги стояли один за другим четыре дощатых здания, где располагались магазины, затем небольшой загон для свиней и грязная яма, пара лавок, церковь и платная конюшня. С другой стороны — три магазина, в стороне от дороги — здание местного самоуправления с куполообразной крышей и белыми рамами, с пестрой лужайкой перед ним, затем еще четыре магазина, занимавшие первые этажи, два из них в кирпичных домах. На этом город заканчивался, и дальше шло огороженное жердяной изгородью поле с рядами сухих кукурузных стеблей. Улицы были изрезаны глубокими колеями от узких фургонных колес. Свет отражался в наполненных водой многочисленных ямках от лошадиных копыт.

Ада и Руби зашли в скобяную лавку и приобрели там пыжи, пули, капсюли и порох. В канцелярском магазине Ада потратила больше, чем она могла себе позволить, купив роман «Адам Бид»[22] в трех томиках, шесть толстых угольных карандашей и альбом в одну восьмую листа из хорошей бумаги, который привлек ее тем, что вполне мог поместиться в кармане. У разносчика на улице они купили газеты — окружную и еще одну, побольше, из Эшвилла. Потом угостились тепловатым пивом, которое женщина продавала, наливая его из бочонка, привезенного на тележке; они пили его прямо на улице, а потом вернули женщине ее кружки. На обед они купили твердого сыра и свежего хлеба, отправились на берег реки и расположились там на камнях, чтобы перекусить.

После полудня они остановились у дома миссис Макеннет, богатой, уже немолодой вдовы, которая когда-то в течение полугода питала к Монро романтические чувства и позже, когда поняла, что он не отвечает ей взаимностью, просто стала его другом. Еще не наступило время для чаепития, но она была так рада видеть Аду, что предложила более существенное угощение. Это лето было настолько сырым и холодным, что у нее все еще сохранился лед в леднике. В феврале он был нарезан большими блоками на озере, затем уложен в опилки. И взяв с них клятву, что они будут хранить эту тайну, она открыла им, что у нее есть четыре бочонка с солью и три с сахаром, сохранившиеся еще с довоенных времен. Сумасбродная идея сделать мороженое — вот что пришло ей в голову, и она послала подручного — старого седого малого, слишком немощного для военной службы — наколоть льда и взбить сливки Когда-то у нее было заготовлено несколько кулечков из квадратиков, которые были вырезаны из крепа, пропитаны сахарным сиропом и затем высушены, и она наполнила их мороженым. Руби, конечно, никогда не ела такого лакомства и была в восторге. Слизнув последние белые капли, она протянула свой кулечек миссис Макеннет со словами:

— Вот, возвращаю ваш рожок.

Они заговорили о войне и ее последствиях, и миссис Макеннет, мнения которой вполне соответствовали высказываниям всех газет, которые Ада читала в течение четырех лет, сказала, что она считает войну славной, трагической и героической. Настолько благородной, что она не находит слов для того, чтобы выразить свои чувства. Она рассказала длинную и сентиментальную историю, прочитанную в газете, о последнем сражении; ее очевидная вымышленность была, по-видимому, не принята ею во внимание. Это был бой — как и все в последнее время — против врага, имеющего ужасающий перевес. Когда сражение близилось к неизбежному окончанию, храбрый молодой офицер был ранен в грудь. Он упал на спину, обливаясь кровью. Товарищ остановился возле него и положил его голову себе на колено, чтобы утешить, пока тот умирал. Но когда бой завязался вокруг них, молодой офицер, который был уже при смерти, поднялся на ноги и добавил огонь своего револьвера к общему огню, направленному против врага. Он умер стоя, щелкая курком разряженного револьвера. Ирония судьбы заключалась в мелочах: на груди у офицера было найдено письмо к возлюбленной, в котором было предсказано в точности, как он умрет. И в дальнейшем, когда письмо было доставлено в дом девушки и оказалось, что она умерла от странного сердечного приступа именно в тот день и час, когда умер ее любимый. В течение второй части рассказа Ада почувствовала, что в носу у нее защекотало. Она потерла его кончиками пальцев, но затем обнаружила, что ей с большим трудом удается удержаться от того, чтобы уголки ее губ не поднимались вверх.